При дворе Тишайшего. Авантюристка: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

В Париже, где затем Валериан Яковлевич жил до конца своих дней, хватало у него сил писать лишь о балете. Писал и печатал он там больше на французском, однако эти статьи иногда переводили и для английских и для немецких изданий.

А потому было бы только справедливо издать тепері> труды первого русского балетоведа на его родине. То есть это первенство Светлова было признано еще до революции и не только в России, но и во Франции… Известна его роль в успехе «русских сезонов» балетной труппы Дягилева в качестве члена ее Художественного совета. Например, европейская культура обязана Валериану Светлову в открытии им новаторского искусства Михаила Фокина и Анны Павловой.

И еще… Независимо, к какой конфессии — православной, католической или протестантской принадлежат издательства, выпускающие христианскую литературу, так теперь была бы ко времени публикация хотя бы одним из них замечательных «духовных повестей» В. Я. Светлова!

Читатель, конечно, заметил, что в романе, давшем название всему сборнику, путь к своему позорному концу человека, преступные деяния которого волнуют нас до сих пор, изображается несколько другим, чем тот, который «указан» Петром Первым… Отличается этот «путь» в романе и от широко распространенных толков о связях «Гамильтон» и с императором, и с его денщиком. Действительно: слетали в то время с плеч головы и поважнее денщицкой — и чтобы решился последний на столь опасное «родство»?.. Страх наверняка «заморозил» бы денщика Ивана Орлова, даже если бы любовница императора и призналась ему в своей любви — в то время как это признание — о ее любви к другому — столь коварным способом выманил из нее сам император. Не правда ли, замечательно дано в романе пиршество в доме Зотова, во время которого произошел этот последний их разговор, — именно к нему автор стянул все нити своего повествования… Не желая тем самым подтверждать официальную версию о денщике — как об отце будто бы троих, погубленных матерью детей (кстати: очевидно для современников было только одно ее убийство). Недаром «после разбирательства» денщик Орлов был не только не наказан, но и возвращен к прежним обязанностям. Но это уже вне романа.

Хотя, раз уж Светлов поднял здесь свою излюбленную тему отношений мужчины и женщины, стоит подумать о том, почему эта тема и в отношениях царя Петра с героиней подлинной истории и с другими женщинами (разумеется, речь здесь не о случайных «встречах») имела «национальную окраску».

В светловском жизнеописании всеизвестной преступницы этот вопрос, поставленный было сначала ради остроты сюжета, затем, как бы сам собой, свелся к пониманию, что она — русская.

Однако героиня подлинной истории представилась Двору, скажем так, не совсем русской… Она знала, что делала. Ибо — не могла она не знать о боярыне Евдокии Матвеевой… Нет, конечно же, любовью— в том смысле слова, о котором у нас речь, чувство Петра к Матвеевой назвать нельзя, для этого ко времени их знакомства была она слишком пожилой. Но не она ли, эта первая Гамильтон, стала прообразом «его женщины» в молодых?..

…Дом Артамона Матвеева, в который вошла хозяйкой «девица Гамильтон», стал одним из самых «европеизированных» русских домов Москвы. В нем воспитывалась — а потом, уже будучи царицей, так часто ездила в него — Наталья Кирилловна… И очень любил юный Петр бывать в нем с матерью. Обычно столь непоседливый, во все глаза смотрел он, как непривычно для боярских русских домов эта красивая женщина одета была у себя дома, жадно слушал, что в последнее время прочитала она в «немецких книгах», улыбался даже, когда вольно и весело подшучивала она над интересом его батюшки — будто бы большим, чем к управлению своим «царством-государством» — к иконописи и росписи дворцовых палат…Зело непохожа была эта бывшая Гамильтон на других, скучных, по его мнению, боярынь, и еще — удивляла она Петра, радовала многими в своем доме иноземными диковинами.

Так что потом интерес молодого царя Петра к Анне Моне и ее немецкому дому возник не случайно. В этой связи любопытны в романе Светлова детали: как бы на смену Анны Моне фаворит Петра Меншиков просит «воюещего Прибалтику» Шереметева прислать девушку-иноземку. Ставшую затем императрицей! И фрейлина-преступница размышляет о причинах блистательного успеха этой своей знакомой из Магдебурга, а также — чем привлекла и так долго удерживала около себя царя Анна Моне… Уж, наверное, после такого «изучения» говорила она Петру о своем, пусть и очень дальнем, родстве с Гамильтон и даже не с одной, а с двумя «девицами Гамильтон». Бывшими «таковыми» до того, как породнился с ними думный дворянин Артамон Матвеев…

Весьма любопытно «провидение» этим дворянином-чиновником значения родства с россиянами иноземного происхождения: именно на детей таких браков с особенной уверенностью опирался потом Петр в борьбе с «боярской Русью». Племянницу своей жены, тоже в девичестве «Евдокию» Гамильтон, Матвеев отдал в жены Федору Нарышкину, а племянницу последнего, Наталью, взял к себе в дом (при жизни-то ее родителей!..), воспитав Наталью Кирилловну для своего друга-царя Алексея Михайловича (когда очевидно стало для всех нездоровье первой жены государя). Так что «не по дружбе» с царем, а по родству с ним стал Артамон Матвеев сначала окольничим, а затем, собственно, боярином… А его сын, Андрей, — одним из руководителей при Петре всей внешней политики России.

Вот и в светловском романе не говорится (наверное, потому, что писался он перед упомянутыми торжествами) о том, что любовница Петра Мария Гамильтон (сама она приветствовала, когда ее называли «Мэри») стала первой в истории Российского императорского Двора камер-фрейлиной!

…И как же все, после того, как Петр приказал «взять эту женщину» (но уже не в романе, а в подлинной ее истории), повернулось с этим ее «иноземством»! Уже сам «штиль» указа Петра о казни матери-детоубийцы говорит о низвержении вчерашней камер-фрейлины, человека действительно хотя и дальнего, но-таки шотландского происхождения, в ее нынешнюю, «коренную» теперь национальность: «…девка Гамонтова», «…жила в блуде» с денщиком Иваном Орловым, «была от того брюхата трижды»… И так далее.

Но что характерно для тогдашних настроений самого «коренного» народа, так это его убежденность: в царевой кунсткамере, в банке со спиртом, находится голова не «указанной девки Гамонтовой», а «…Гамильтон, немки, прислужницы немки ж, занявшей место жены его законной, данной ему, царю, Богом».

Не в подобном ли настроении когда-то, начав смуту, стрельцы-староверы растерзали первым именно Артамона Матвеева— того, кто первым связал возвышение своего рода с этой иноземной фамилией? Все, как говорится, вернулось на круги своя…

Нет, конечно: народ свой, отечество свое Петр Первый любил. Но любил как бы лишь для будущего, с «варварством» старины поступая по-варварски — во имя того будущего, которое строил и в котором русская, выстраданная народом со времен татаро-монгольского нашествия государственная идея должна была, по нему, найти свое великое, имперское (!..) воплощение.

Те, кто воспринимают отечественную историю как затянувшееся на века духовное возвращение русских из «Татарии», в которой-де растворились мы вместе со своими поработителями, могут сказать, что повествование в романе «При дворе Тишайшего» о грузинском посольстве напоминает роман И. Лажечникова «Басурман» с его описанием несчастной судьбы иноземца в «полуазиатской» России…

Но в то же время и вопрос: почему иноземцев всегда тянуло в «такую» Россию? Немцы, итальянцы, французы, датчане, шведы… становились здесь всемирно известными учеными, ювелирами, архитекторами, художниками, балетными постановщиками, композиторами… Костелы и кирхи открывались для иностранцев почти во всех крупных российских городах, но их потомки все почти перешли в православие, став здесь в том числе и священнослужителями и даже святыми.

Что же касается столь настойчиво «проявленной» в светловском романе нерешительности царя Алексея Михайловича в ответ на просьбу другого народа о присоединении к России… Теперь, с получением многими народами бывшей Российской империи независимости в мире, значительно уже отошедшем от волчьих законов прошлого, когда спасались в «тюрьме народов» (как назвал свое Отечество известный всем деятель) от нашествий соседей, подчас просто от геноцида, их историки пишут, что подобные присоединения и сами войны, которые вела Россия… подчас вдали от своих границ, «были продиктованы интересами этой империи». Да уж!

…Десятки, нет, за века русско-турецких войн — сотни тысяч медных солдатских крестиков, растворившихся вместе с их владельцами в «христианских землях» той же Грузии, Армении, Молдавии, Румынии, Болгарии! Милые, родные вы наши «империалисты»!..

Запечатлено в истории то «сокрушение сердца», с каким еврей-меняла из Перекопа, пораженный тем, как день за днем гонят татары людей на крымские, известные от Алжира до Индии невольничьи рынки, воскликнул:

— Господи! Неужели еще остались люди на Украине?

Что ж… Русь, разделенная трехвековым, с трех сторон, чужеплеменным удушьем на три народа, должна тогда была воссоединена быть.

А раскаяние русского автора в конце своего романа за печальный исход грузинского посольства в Москве — это восприятие тогда происходящего… человеком более позднего времени, человеком Российской империи, величием которой так хотел Петр заставить его— не обязательно русского по национальности — гордиться в будущем…Величайшей в истории человечества империей своей, в которой каждый россиянин— в том числе потом и грузин — был и рабом и императором одновременно.

…Сражаться же с персами и турками тогда, когда даже еще не был отвоеван захваченный три века назад литовцами и поляками Смоленск? Непонимание и укор здесь… от любви. Поистине русской боли-любви автора к народу, который-таки, после долгих еще страданий, вошел в Россию. И с доблестными сынами которого он потом вместе за нее сражался в составе знаменитой Дикой дивизии…

Ю. СЕНЧУРОВ