— Марья Даниловна настоящая преступница, князь. И если твоя светлость готова выслушать меня…
— Говори. Говори же все, что знаешь.
— Знаю я многое и все скажу, что знаю. Ее преступления неисчислимы и страшны и, если позволите…
— Как «если позволю!» Я слушаю тебя обоими ушами… Только, Бога ради, не тяни, говори скорее!
— Я давно знаю эту женщину… — начал Экгоф. — Со дня ее прибытия в столицу.
Меншиков усмехнулся.
— Ведомо мне то. Ведомо и то, что вы любили друг друга. Что же дальше?
— Но я не знал в то время, кто она.
— А теперь знаешь?
— А теперь знаю. Помните, князь, царю было донесение, что князь Реполовский бесследно пропал из усадьбы Стрешнева?
— Помню.
— Помните и то, что в усадьбе Стрешнева был пожар и сгорел при этом сам владелец?
— Слыхал что-то, да точно не упомню того. И что из этого?
— Князя Реполовского убила Марья Гамонтова, как и Стрешнева. Усадьбу сожгла она же и, вы крав деньги и драгоценности, бежала сюда.
— Что ты говоришь! — почти радостно вскрикнул Меншиков.
— Да, но это еще не все…
— Как не все? Да этого совершенно достаточно, чтобы отрубить ей голову.
— Это еще не все. У нее было двое детей, и обоих она убила…
Экгоф замолчал, провел рукою по лбу, как бы отгоняя от себя дурное видение.
Меншиков тоже молчал.
Он, очевидно, в настоящую минуту обдумывал все, что услыхал от полковника, и рассеянно смотрел на него.
Затем Экгоф продолжал:
— Вот ее преступления, князь… таковые страшные преступления, каковым трудно было бы поверить, если бы не…
— Если бы не… что?
— Если бы не было налицо очевидца.
— И этот очевидец?.. — быстро спросил Меншиков.
— Очевидец и сообщник этот — некий цыган Алим,— ответил Экгоф. — Заметьте, ваша светлость: и «сообщник».
— Ты его видел, говорил с ним?
— И видел, и говорил.
— Где же он теперь? — с беспокойством осведомился Меншиков.