— Я сегодня там был.
— Я знаю.
— Откуда?
— С момента возвращения домой ты мне и трех слов не сказал. Твои мысли где-то очень далеко.
— Всего в десяти милях отсюда. До Бруклайна не так уж и далеко. Но ты ведь простая чикагская девчонка, откуда тебе это знать?
— Очень смешно, Николас. Так что они сказали?
— Она, а не они. Я не пошел бы туда, если бы знал, что отец дома. Я съездил к ним в перерыв.
— Я не знала, что у тебя есть перерыв.
— Пейдж, ты опять начинаешь…
— Ладно. Так что же она сказала?
— Я не помню. Она начала меня расспрашивать. Но я ушел. Я оставил ей фотографию.
— Ты не стал с ней разговаривать? Вы не посидели, не выпили чаю с лепешками?
— Мы не англичане.
— Ты знаешь, что я имею в виду.
— Нет, мы не посидели и не выпили чаю. Мы вообще не сидели. Я провел там минут десять, не больше.
— Неужели это было так трудно? Почему ты так на меня смотришь? Что случилось?
— Как у тебя это получается? Вот так взять — и попасть прямо в точку.
— Значит, действительно тяжело?
— Это было труднее, чем провести одновременную пересадку сердца и легких. Это было труднее, чем сказать родителям трехлетней крохи, что их ребенок только что умер на операционном столе. Пейдж, это были самые трудные десять минут моей жизни.
— Ох, Николас…
— Ты не могла бы выключить свет?
— Ну конечно!
— Пейдж! У нас есть еще одна фотография, как та, которую я отдал родителям?
— Фотография Макса, на которой мы развеселили его змеей из носка?
— Да-да. Классная получилась фотография.
— Я сделаю еще одну. У меня остались негативы.
— Я поставлю ее у себя в офисе.
— У тебя нет офиса.
— Тогда я поставлю ее у себя в шкафчике… Пейдж!
— М-м-м?