— Ты уверена, что это именно то, что нужно маме? — переспросил он. — Быть может, лучше купить какой-нибудь красивый свитер или духи?
Я покачала головой.
— Я думаю, ей нужно что-то такое… — Я замолчала, пытаясь подобрать правильные слова. — Ей нужно что-то такое, от чего ей станет легче.
Отец смотрел на меня так пристально, что мне показалось, будто он ждет, чтобы я что-то добавила. Но потом он крепко сжал мои руки и наклонился еще ближе. Наши лбы соприкоснулись. От него приятно пахло жвачкой «Ригли».
— Значит, ты тоже это заметила, — сказал он.
Он сел на кушетку и усадил меня к себе на колени. Он улыбнулся так заразительно, что я почувствовала, что невольно начинаю подпрыгивать.
— Это должен быть сенсор с каким-нибудь громким сигналом, — предложил он.
— Да, папа, да, — с энтузиазмом согласилась я. — Этот сигнал должен звенеть и звенеть. И он не позволит тебе просто сунуть кувшин в холодильник и уйти.
Отец рассмеялся.
— Впервые в жизни мне предстоит изобрести нечто, что только добавит мне работы. — Он обхватил мое лицо ладонями. — Но оно того стоит. Да, еще и как стоит!
Целых две недели каждый вечер мы с папой работали над этим изобретением. Сразу после ужина мы мчались в мастерскую и испытывали всевозможные гудки, свистки и электронные сенсоры и микрочипы, реагирующие на различную степень погружения в жидкость. Время от времени мама стучала в дверь подвала.
— Что вы там делаете? — вопрошала она. — Мне тут скучно одной.
— Мы делаем чудовище Франкенштейна! — кричала я в ответ, старательно выговаривая длинное странное слово, которому меня научил папа.
Отец тут же начинал грохотать молотками и греметь гаечными ключами. Одним словом, поднимал ужасный шум.
— Тут невообразимый беспорядок, Мэй! — вопил он, с трудом сдерживая смех. — Мозги и кишки, и кровь. Лучше тебе этого не видеть.
Наверное, мама догадалась. В конце концов, несмотря на многочисленные угрозы, она так ни разу и не вошла в подвал. В этом отношении мама была как ребенок. Она никогда не подсматривала и не подслушивала, чтобы узнать, какой подарок ей приготовили на Рождество. Она любила сюрпризы и не хотела их испортить.
Мы закончили соко-сенсор в ночь накануне Дня матери. Отец опустил тонкий серебристый прутик в стакан с водой и начал пить. Когда на дне стакана осталось меньше дюйма воды, прутик начал пищать. Это был высокий, резкий и невероятно противный звук. Мы решили, что только такой сигнал способен вынудить человека немедленно наполнить кувшин соком или лимонадом. Сенсор не успокоился, пока мы снова не наполнили стакан. Вдобавок все это время верхний конец прутика светился красным, освещая наши с папой пальцы, восторженно стискивающие стакан.
— Это то, что нужно, — прошептала я. — Теперь все будет хорошо.
Я и в самом деле верила, что теперь мама не будет каждый день закрываться в спальне уже в четыре часа дня и перестанет смотреть на закрытую входную дверь, как будто ожидая появления святого Петра.
Отец подал голос так неожиданно, что я подпрыгнула от испуга.
— Во всяком случае, это будет начало, — сказал он.
В это воскресенье сразу после церкви мама куда-то ушла, но мы этого почти не заметили. Как только дверь за ней затворилась, мы извлекли из шкафов тонкую скатерть и красивую посуду и накрыли искрящийся праздничный стол. К шести часам ужин был готов: на столе красовался ростбиф в ароматной подливе, над зелеными бобами поднимался аппетитный пар.
В половине седьмого я начала ерзать на стуле.
— Папа, я хочу есть, — пожаловалась я.
В семь часов отец позволил мне пойти в гостиную и включить телевизор. Выходя, я оглянулась и увидела, что он оперся локтями о стол и закрыл лицо руками. К восьми часам на столе не осталось ни следа от праздничного ужина. Даже перевязанный ленточкой пакет, который мы положили на мамин стул, исчез.
Отец принес мне тарелку мяса, но аппетит у меня пропал. Телевизор был включен, но я лежала на диване, зарывшись головой в подушки.
— Мы приготовили подарок и ужин… — прошептала я, когда папа коснулся моего плеча.
— Она пошла к подруге, — отозвался он, и тут я обернулась, чтобы взглянуть ему в лицо.
Насколько я знала, у мамы не было друзей.
— Она только что позвонила и попросила прощения за то, что так задержалась. И еще она попросила меня поцеловать за нее самую красивую девчушку в Чикаго.