Торрино ухмыльнулся и покачал головой, словно общался с несмышленым ребенком.
– Вы не сознаете, с кем связались. У вас ничего не получится. В лучшем случае вам достанется Гошен.
– Да, Лакки не может успокоиться, твердит, что его подставили и что мы подложили ему пистолет. Полная чушь. Но закрадывается мысль: «А если все-таки подстава?» В том смысле, что глупо прятать у себя оружие, хотя мне приходилось сталкиваться и не с такими идиотскими поступками. Однако если это подстава и не с нашей стороны, то тогда с чьей? Зачем Джою Марксу выдавать своего человека, ведь тот, попавшись, укажет на него пальцем. Не вижу смысла. По крайней мере с точки зрения Джоя. Я начинаю размышлять. Например, правая рука босса – предположим, что это вы, адвокат, – захотела возвыситься и превратиться в персону, которая принимает решения? Улавливаете мою мысль? Таким способом можно избавиться от ближайшего конкурента и от самого Джоя Маркса. Как вам это нравится?
– Если вы вздумаете повторить кому-нибудь свой бред, то очень, очень пожалеете.
Босх приблизился к Микки Торрино и проговорил:
– Если вы вздумаете мне когда-нибудь грозить, то сами очень, очень пожалеете. А если что-нибудь еще произойдет с Элеонор Уиш, я буду считать, что виноваты лично вы, и так за вас возьмусь, что пеняйте на себя.
Торрино отступил и, не проронив ни слова, направился в здание суда.
Когда Босх вернулся на третий этаж, из зала заседаний выходил Эдгар, за ним следовали Уэйс и Липсон. Босх посмотрел на часы в коридоре. Стрелки показывали пять минут десятого.
– Гарри, ты всю пачку выкурил? – возмутился напарник.
– Что произошло?
– Гошен отказался от возражений против экстрадиции. Надо подогнать машину. Через пятнадцать минут нам его отдадут…
– Детективы, – перебил их Уэйс, – я должен знать обо всех деталях транспортировки и о принятых мерах безопасности.
Босх положил ему руку на плечо и промолвил:
– Самая главная мера безопасности – это то, что мы никому не сообщаем, каким образом возвращаемся в Лос-Анджелес. В том числе вам, мистер Уэйс. Вам достаточно знать, что завтра утром Гошена доставят в муниципальный суд Лос-Анджелеса для совершения юридических формальностей.
– Постойте, вы не можете…
– Можем, мистер Уэйс! – подхватил Эдгар, когда двери лифта открылись. – Ваш клиент отказался от возражений против экстрадиции, и через пятнадцать минут его передадут под нашу охрану. Мы не собираемся разглашать информацию о принятых мерах безопасности – ни здесь, ни там, ни по дороге туда. А теперь прошу нас извинить.
Когда двери лифта закрывались, Уэйс выкрикнул, что они не имеют права вступать в контакт с их клиентом, пока с ним не встретится его коллега в Лос-Анджелесе.
Через полчаса автомобиль уже мчался по пустыне.
– Попрощайся, Лакки, – сказал Босх. – Больше ты сюда не вернешься.
Гошен промолчал, и Гарри посмотрел на него в зеркальце заднего обзора. Великан угрюмо сидел на заднем сиденье – руки скованы наручниками, а те пристегнуты к обернутой вокруг пояса тяжелой цепи. Люк ответил ему взглядом. Босху показалось, что в его глазах промелькнуло то же выражение, что и в спальне, когда Люк таращился на него, словно испорченный ребенок, прежде чем ему удалось перебороть себя.
– Давай рули! – бросил он. – Я не стану тут разговаривать.
Босх усмехнулся:
– Пусть не здесь. Но побеседовать нам обязательно придется.
V
Когда Босх и Эдгар выходили из Центральной тюрьмы Лос-Анджелеса, у Босха просигналил пейджер. Он сверился с номером – телефон оказался незнакомым. Но по индексу станции – 485 – понял, что сообщение передали из Паркер-центра. Он достал из кейса телефон и набрал указанный номер. Ответила лейтенант Биллетс:
– Детектив, вы где?
Она обратилась к нему по должности, а не по имени, и Босх сообразил, что Биллетс не одна. А то, что она звонила из Паркер-центра, свидетельствовало о каких-то проблемах.
– Около тюрьмы. Что-нибудь случилось?
– Люк Гошен с вами?
– Мы его только что сдали.