Когда-нибудь ему придется уплатить долг Морису.
— Черт возьми, мама, ты совершенно невозможна в последнее время, — ледяным тоном заметила Лулу. — Стоит кому-нибудь открыть рот, как ты готова оторвать ему голову.
— Не смей ругаться в этом доме! — завизжала Орла.
— Я тебя ненавижу, мама. — Мэйзи презрительно скривилась.
— Ну и пожалуйста. Мне плевать.
— Я тоже. — У Пола дрожали губы. Он был самым чувствительным из всех детей Лэвинов.
— Вступай в один клуб с сестрой, — прорычала Орла.
— Я ухожу из дома, — объявил Гэри. — Я буду жить с бабушкой Лэйси.
— Не буду тебя останавливать. Собрать твои вещи?
Орла и четверо ее детей зло переругивались, сидя за завтраком. Потом Орла смягчилась и протянула к ним руки.
— О, идите сюда. Я люблю вас! Обожаю! Вы — самые замечательные дети в мире, а я — самая ужасная мать. Я недостойна вас. Я в самом деле недостойна вас. Простите меня. Простите, простите, простите. — Она начала осыпать их поцелуями, одного за другим. — Мне очень жаль, — шептала она.
— Ты, случаем, не беременна, мам? — спросила Лулу. — Бабушка Лэвин сказала, что дело может быть в этом.
— Нет, милая, — всхлипнула Орла. — Насколько мне известно, нет.
— Может, это ранний климактерический период? — предположил Гэри. — Бабушка Лэвин полагает, что так оно и есть.
— Не может быть того и другого одновременно, хороший мой. Или одно, или другое, но на самом деле ни того, ни другого. Все дело в том, что в последнее время ваша мать сама не своя.
— То есть?
— То есть вывернута наизнанку, вверх тормашками, шиворот-навыворот, вверх ногами и вниз головой.
— Вот это да! — восхитился Гэри.
— Я обещаю, что больше не буду выходить из себя, по крайней мере сегодня, так что вам придется простить меня и поверить, что я ничего не имела в виду.
Дети ушли в школу. Орла вымыла тарелки, вытерла их, убрала кровати, вытерла в доме пыль, а потом бросилась на кушетку в гостиной и расплакалась, проклиная своего мужа…
— Я ненавижу тебя, Микки Лэвин, — сказала она вслух.
Нет, неправда. Она любила его. Но ей хотелось, чтобы он постарался понять, как она несчастлива , как невыразимо скучна и неописуемо тосклива ее жизнь. Откровенно говоря, Микки был слишком толстокожим, чтобы понять это. Он и представить себе не мог, что кто-то может чувствовать себя иначе, чем он. Он был счастлив, как новорожденный младенец. Ему нравилась его идиотская работа, которая не сулила никаких перспектив, он был совершенно доволен тем, что живет в маленьком убогом домишке. Поездки в Ливерпуль или Эвертон на футбольные матчи по выходным были для него верхом удовольствия, особенно если его команда выигрывала. Микки были не нужны машина, каникулы за границей, модная одежда, современная мебель. Он не возражал посмотреть иногда фильм, где люди стреляли друг в друга и гибли десятками, но театр был для него чем-то совершенно чуждым и непонятным; то же самое можно сказать о книгах, если в них встречались слова, состоящие из более чем одного слога, о любой серьезной телевизионной передаче, о политике и газетах, когда они не пестрели фотографиями обнаженных красоток.
Им не о чем было говорить. Даже секс утратил свою привлекательность и превратился в скучное занятие, как всегда случается, если имеешь дело со слабоумным.
Микки отказался от предложения матери купить для них дом получше, в более престижном районе и с садом, где дети могли бы играть.
— Почему нет? — завизжала Орла. В последнее время она стала что-то слишком много и часто визжать.
— У меня есть собственная гордость, — обиженно заявил Микки.
— Где была твоя гордость, когда ты натащил в дом вещей, которые свалились через задний борт доброй сотни чертовых грузовиков?
— Это совсем другое.
— Почему это другое?
Он смущенно переступил с ноги на ногу.