Барчестерские башни: читать начало книги онлайн

И что толку от таких стараний, если один взгляд на последнюю страницу третьего тома сведет их на нет? Чего стоят литературные чары, которые сами себя губят? Раз узнав, что за картину скрывал мрачный занавес миссис Рэтклифф, мы теряем всякий интерес и к раме и к занавеске. Для нас они теперь — просто приют старых костей, жалкий гроб, который хочется поскорее убрать с глаз долой.

А как горько бывает, когда все удовольствие от чтения портят неуместные объяснения того, кто уже читал роман. “Не расстраивайся так. Конечно, Августа выйдет за Густава!” — “Какая ты недобрая, Сьюзен! — со слезами заявляет Китти. — Теперь мне неинтересно читать дальше!” Милая Китти! Если вы будете читать мою книгу, то можете не бояться своей недоброй сестры. Тут нет тайн, которые она могла бы вам открыть заранее. Если хотите, прочтите сейчас же последнюю главу, узнайте из нее, чем завершится наша бурная повесть, и все же повесть эта ни на йоту не утратит своего интереса — если, конечно, ей есть что утрачивать.

По нашему убеждению, автор и читатель должны идти вперед, вполне полагаясь друг на друга. Пусть между действующими лицами разыгрывается путаннейшая комедия ошибок, но зритель всегда должен знать, кто здесь эфесец, а кто сиракузец, не то он тоже будет одурачен, а это всегда унизительно.

За все, чего стоит эта глава, я не согласился бы, чтобы хоть один читатель поверил, будто моя Элинор способна выйти за мистера Слоупа или что она окажется жертвой Берти Стэнхоупа. Но среди добрых барчестерцев многие верили кто в одно, а кто в другое.

ГЛАВА XVI

Поклонение младенцу

– Диди-диди-дум-дум-дум,— не то говорила, не то пела Элинор Болд.

— Диди-диди-дум-дум-дум, — подхватила Мери Болд, вторая участница этого концертного дуэта.

Вся публика состояла из одного Джона Болда младшего, но он выражал свое восхищение с таким жаром, что певицы бисировали.

— Диди-диди-дум-дум-дум, у кого такие миленькие ножки? — спрашивала любящая мать.

— Ньям-м-м-м-м! — причмокивала Мери, впиваясь губами в толстую шейку малыша, что означало поцелуй.

— Ньям-м-м-м-м! — причмокивала маменька, в свою очередь впиваясь в толстенькие короткие ножки.— Он такая, такая душка, да! У него самые-самые розовые ножки в мире, Да! — Чмоканье и поцелуи возобновились, словно обе дамы очень проголодались и хотели его съесть,

— Он мамочкин сыночек, и за это ему... О-о-о! Мери, Мери, ты видела? Ах ты, гадкий, гадкий, гадкий Джонни! — вне себя от восторга восклицала маменька, потому что ее сын, такой силач и баловник, вытащил из-под чепца ее волосы.— Он растрепал мамины волосики, он самый, самый, самый гадкий мальчик на всем, всем...

Шло обычное поклонение младенцу. Мери Болд сидела в низком кресле, держа его на руках, а Элинор стояла на коленях перед своим идолом. Она закрывала личико малыша своими пышными каштановыми локонами, которые он трепал, как хотел, и в эту минуту была очень красива, хотя все еще носила вдовий чепец. В ее облике была та тихая, кроткая миловидность, которую замечаешь лишь при близком знакомстве: вот почему похвалы ее красоте, на которые не скупились ее старые друзья, казались преувеличенными тем, кто редко ее видел. Прелесть Элинор напоминала прелесть тех ландшафтов, которые кажутся тем прекраснее, чем чаще ими любуешься. Случайный взгляд не успевал заметить глубокую ясность ее темных глаз, выразительность губ, которая открывалась лишь родным и друзьям, или чудесную форму ее головы, оценить которую мог лишь художник. В ней не было той ослепительности, той плотской рубенсовской красоты, той снежной белизны и алых тонов, которые с беспощадностью василиска поражали мужчин, впервые увидевших Маделину Нерони. Сопротивляться чарам синьоры было почти невозможно, но никому и в голову не могло прийти сопротивляться Элинор. Вы начинали болтать с ней, как с сестрой, и только ночью, засыпая, вдруг понимали, что она красавица, что голос ее удивительно музыкален. Нежданные полчаса в обществе Нерони были словно падение в яму, вечер, проведенный в обществе Элинор, казался прогулкой по тихим лугам.

— Мы совсем его закроем, и его носишко, носишко, носишко совсем спрячется,— ворковала маменька, набрасывая свои локоны на личико малыша, а он радостно вопил и брыкался так, что Мери еле его удерживала.

В эту минуту открылась дверь, и доложили о мистере Слоупе. Элинор вскочила и отбросила волосы на плечи. Лучше бы ей было этого не делать, потому что теперь беспорядок в ее туалете стал гораздо заметнее, чем прежде. Но именно поэтому мистер Слоуп внезапно заметил ее красоту и подумал, что даже без ее состояния она была бы завидной женой и что жизненные заботы, разделенные с ней, показались бы не столь тяжкими. Элинор выбежала из комнаты, бормоча совершенно излишние извинения со ссылками на младенца. Пока же она будет поправлять свой чепец, мы вернемся назад и вкратце расскажем, к чему привели размышления мистера Слоупа касательно женитьбы.

Собранные им сведения о доходах вдовы оказались настолько удовлетворительными, что он немедленно приступил к действиям. Мистеру же Хардингу он решил всемерно помогать, если только это не повредит ему самому. С миссис Прауди он говорить не собирался — по крайней мере, пока. Он задумал подстрекнуть епископа к небольшому бунту. Это, по его мнению, было бы полезно не только для назначения смотрителя, но и для епархии вообще. Мистер Слоуп отнюдь не считал, что доктор Прауди способен править ею сам, но его искренне возмущала мысль, что его собратья священники окажутся под женской туфлей. Посему он вознамерился пробудить в епископе дух непокорства — ровно настолько, чтобы он дал отпор жене, но не настолько, чтобы он вообще закусил удила.

Для этого он вновь поговорил с епископом о богадельне и сделал все, чтобы показать, насколько неразумно было бы назначить кого-нибудь, кроме мистера Хардинга. Однако задача мистера Слоупа оказалась тяжелее, чем он ожидал. Миссис Прауди, торопясь утвердить свое влияние, послала миссис Куиверфул записку с приглашением, а когда та приехала во дворец, весьма таинственно, снисходительно и величественно объяснила, какое счастье уготовано ей и ее чадам. Миссис Прауди беседовала во дворце с миссис Куиверфул в то самое время, когда мистер Слоуп беседовал с мистером Куиверфулом в Пуддингдейле, и потому как бы дала обязательство от своего имени. Благодарность, смирение, радость и удивление миссис Куиверфул не знали границ; она едва не обняла колен своей покровительницы и обещала, что четырнадцать обездоленных малюток (так она обозначила своих детей, хотя старшей дочери, здоровой и крепкой девице, исполнилось уже двадцать три года) будут ежеутренне и ежевечерне возносить молитвы за благодетельницу, ниспосланную им господом. Такой фимиам не был неприятен миссис Прауди, и она вдыхала его всей грудью, Она обещала свою помощь четырнадцати обездоленным малюткам, если (в чем она не сомневалась) они окажутся достойными ее внимания, выразила надежду, что старшие смогут взять классы в ее школах дня господня и вообще показала себя перед миссис Куиверфул весьма могущественной дамой.

Затем миссис Прауди предусмотрительно намекнула епископу, что она сообщила пуддингдейлскому семейству об ожидающем их счастье — для того, чтобы он не вздумал переменить свое решение. Супруг разгадал ее хитрость, но промолчал. Он видел, что она пытается забрать раздачу бенефициев в свои руки, и намеревался сразу положить этому конец. Но счел момент неподходящим и — по примеру многих и многих — отложил неприятное объяснение.

После этого мистеру Слоупу, естественно, было трудно переубедить епископа — настолько трудно, что сделать это можно было бы лишь ценой открытого восстания во дворце. Открытое же восстание в настоящую минуту могло оказаться успешным, но могло и потерпеть поражение. Во всяком случае, такой шаг следовало хорошенько взвесить. Для начала он шепнул епископу, что опасается, как бы его преосвященство не восстановил против себя епархию, если будет назначен не мистер Хардинг. Епископ с некоторой горячностью ответил, что место обещано мистеру Куиверфулу по совету мистера Слоупа. “Не обещано!” — сказал мистер Слоуп. “Нет, обещано! — ответил епископ.— И миссис Прауди уже говорила об этом с миссис Куиверфул”. Такого оборота мистер Слоуп не ожидал, но, не растерявшись, сумел использовать его в собственных целях.

— Ах, милорд! — сказал он.— Мы не оберемся неприятностей, если в дела епархии будут вмешиваться дамы.

Его преосвященство сам думал то же самое и потому не очень рассердился, однако подобный намек требовал отпора. Кроме того, епископа удивило, хотя и не слишком огорчило это расхождение во взглядах между его женой и капелланом.

— Я не понял, что вы называете вмешательством,— сказал он кротко.— Когда миссис Прауди услышала о назначении мистера Куиверфула, она, естественно, захотела поговорить с миссис Куиверфул о школах. Где же тут вмешательство?

— Меня, милорд, заботит только ваше спокойствие,— сказал Слоуп,— и ваш престиж в епархии. Только это. Что до личных моих чувств, то у меня нет лучшего друга, чем миссис Прауди. Я всегда это помню. И все же мой первый долг — служить вам, ваше преосвященство.

— Я вам верю, мистер Слоуп,— сказал епископ, смягчившись.— И вы считаете, что назначить следует мистера Хардинга?

— Да, я так думаю. Готов признать, что о назначении мистера Куиверфула первым заговорил я. Но потом оказалось, что вся епархия на стороне мистера Хардинга, и вашему преосвященству лучше уступить. К тому же я узнал, что мистер Хардинг по зрелом размышлении склонен во многом принять условия вашего преосвященства. Разговор миссис Прауди с миссис Куиверфул, конечно, создает известную неловкость, но это не должно служить помехой в столь важном деле.

И бедняга епископ впал в состояние мучительной нерешительности. Однако он все же был скорее склонен назначить мистера Хардинга, ибо это обеспечивало ему помощь мистера Слоупа против миссис Прауди.

Так обстояли дела во дворце, когда мистер Слоуп явился к миссис Болд и застал ее играющей с малюткой. После того как она выбежала из гостиной, мистер Слоуп начал хвалить погоду, потом похвалил малютку и поцеловал его, потом похвалил его мать, а потом похвалил и мисс Болд, с которой беседовал. Впрочем, миссис Болд вернулась довольно скоро.

— Я должен извиниться за столь ранний визит,— сказал мистер Слоуп,— но мне необходимо поговорить с вами по неотложному делу, и я надеюсь, вы и мисс Болд простите меня.

Элинор что-то пробормотала, но расслышать можно было только “конечно”, “разумеется” и “вовсе не рано”, а потом извинилась за свой вид, сказав с улыбкой, что ее сын стал совсем большим и с ним нет никакого сладу.

— Он большой-пребольшой гадкий шалунишка,— сказала она мальчику,— и мы отошлем его в большую-пребольшую шумную школу, где есть большие-пребольшие розги и где ужасно наказывают гадких шалунишек, которые не слушаются мамы.— И тут начались новые поцелуи, ибо воображение Элинор тотчас нарисовало ей страшную картину разлуки с сыном.