Сталин. По ту сторону добра и зла: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А вот первое официальное упоминание о гипертонии появилось в феврале 1945 года. Именно тогда Сталин стал жаловаться на головную боль, шум в ушах, головокружение и тошноту. Что, конечно же, усугублялось теми физическими и психическими перегрузками, которые выпали на его долю на Ялтинской конференции. Из Ялты он вернулся в еще более плохом состоянии, и теперь к его недугам добавились постоянная сильная боль в области сердца и ощущение стянутой груди, что является основным признаком стенокардии. Тогда же рассматривавший вождя профессор Мясников и заговорил о перенесенном Сталиным инфаркте, что и подтвердила кардиограмма.

В мае 1945 года Сталин перенес второй инфаркт, правда, без особых осложнений. Несмотря на советы врачей, курить он так и не бросил, за несколько дней до начала встречи в Потсдаме у него случился третий инфаркт. Его поездка в Германию была связана с определенным риском, и тем не менее он отправился в Потсдам.

Что же касается последних лет его жизни, то у него развивался атеросклероз сосудов головного мозга. По рассказам Хрущева, Сталин все чаще вспоминал свое детство и связывал его с событиями последнего времени, что является характерным симптомом цереброваскулярного заболевания. Именно этим объясняется неспособность запоминать новое и те провалы памяти, на которые Сталин стал жаловаться в пожилом возрасте. Ну и, конечно, та нескладная речь, которой он поразил делегатов XIX съезда партии.

Самым серьезным звонком стал приступ, который случился у Сталина в декабре 1949 года, который, по своей сути, был предвестником инсульта. Однако и тогда Сталин не подумал обращаться к врачам и обошелся опять же народными средствами...

Результаты вскрытия не только подтвердили диагноз кровоизлияния в мозг, но и выявили свежий инфаркт миокарда, причиной которого явилась выраженная гипертрофия стенки левого желудочка сердца на почве многолетней гипертонической болезни. Что и повлекло за собой острый отек левого легкого. Помимо всего прочего, вскрытие выявило сильно выраженные склеротические изменения всех артерий головного мозга, в чем, видимо, и крылась одна из основных причин столь неадекватной оценки Сталиным событий последних лет его жизни.

Но следов отравления, о чем так любят говорить поклонники Сталина, обнаружено не было. Хотя и здесь можно привести весьма показательный в этом отношении пример с Дзержинским, внезапно умершим в перерыве пленума ЦК. Вскрытие производил один из лучших патологоанатомов того времени, который не обнаружил никаких изменений в легких «железного» Феликса. Что само по себе выглядело странным. Особенно если учесть, что Дзержинский страдал туберкулезом, который просто не мог не оставить следов в его легких, а производивший вскрытие врач был еще и лучшим специалистом по легочным болезням.

Возникает вполне закономерный вопрос: каким образом опытный врач не сумел увидеть того, что смог бы разглядеть студент медицинского института. Так что же тогда говорить о Сталине, в чьей смерти была заинтересована чуть ли не вся «старая гвардия» во главе с Берией?

Если же говорить о полной истории болезни вождя, то она не сохранилась. Однако и по отдельным листкам можно судить о том, что Сталин довольно часто простужался и болел ангинами. Но особенно его мучила диарея, да так, что в иные дни он не мог отойти от туалета.

Как это ни покажется удивительным, но среди всех сохранившихся бумаг нет ни одной, в которой бы говорилось о сердечно-сосудистых заболеваниях, в то время как известно, что Сталин страдал высоким давлением. Что было, в общем, закономерно, и академик Петровский, повидавший на своем веку достаточно высокопоставленных пациентов, считал, что именно у политиков, которые испытывали постоянные нервные перегрузки, прежде всего изнашивается артериальная сосудистая система, что и приводит чаще всего к инфарктам и ишемическим отекам мозга.

И, конечно, после столь тяжелой войны и того нервного срыва, который Сталин испытал в ее начале, он быстро старел; он уже не мог работать с полной отдачей и стал проводить на Юге по нескольку месяцев. Но отдых не помогал, сказывалось то страшное напряжение, в котором он прожил столько лет. И самым печальным во всей этой истории было то, что его навязчивый страх увеличивался до масштабов клинической картины мании преследования. Что, конечно же, негативно отражалось на окружавших его людях.

Никто не был застрахован от растущей буквально по часам подозрительности Сталина, которому повсюду мерещились террористы и отравители. Но еще больше он боялся смерти, и этот страх буквально изводил его. «Он забыл все человеческие связи, — вспоминала Светлана Аллилуева. — Его страх в последние годы превратился в настоящую манию преследования. Крепкие нервы, в конце концов, начали отказывать. Но его мания не была плодом больной фантазии: он знал, что его ненавидят, и знал за что».

Да и как не знать? Ведь он выступал практически уже против всех. Цензура ужесточалась с каждым днем, все контакты с Западом были запрещены под нелепейшим предлогом, что Советскому Союзу нечему учиться у загнивающих западных стран.

Неожиданно для всех академик К.М. Быков вдруг оказался в роли этакого строгого прокурора, которому надлежало с подачи вождя «разобраться» и с без того до полусмерти запуганными учеными. И он оправдал оказанное ему высочайшее доверие, единолично творя суд и вынося приговоры.

Все более теряя над собой контроль, Сталин, в конце концов, перестал доверять и своим верным охранникам Власику и Поскребышеву. И ударил сам по себе, поскольку с их устранением разрушил созданную ими практически совершенную систему собственной безопасности. И не случайно посвященный во многие тайны кремлевского двора Власик пророчески заметил, что вместе с ним кончится и сам Сталин.

Отстранив Поскребышева, Сталин мгновенно лишился источника верной и важной информации. Ведь именно он возглавлял «спецотдел», который занимался не столько охраной видных государственных и партийных деятелей, сколько охраной самого вождя от заговоров и покушений. Одновременно Поскребышев возглавлял целую свору тайных информаторов, с помощью которых Сталин знал очень многое из того, что хотели бы скрыть от него даже самые преданные ему люди.

Удаление преданных и испытанных Поскребышева и Власика не могло не насторожить ближайшее окружение Сталина, которое слишком хорошо знало своего хозяина. «Судя по всему, — говорил на XX съезде партии Хрущев, —

Сталин решил отделаться от старых членов Политбюро. Он часто заявлял, что членов Политбюро следует заменить... и следует предположить, что он планировал уничтожение старых членов Политбюро».

После того как внимательно наблюдавший за политическими процессами в Польше и Чехословакии Сталин убедился, насколько сильно в этих странах влияние Берии, он, по всей вероятности, решил избавиться от своего страшного сообщника. Для чего и приказал добиться от обвиняемых компроматов на Лаврентия Павловича. «То, что он после XIX съезда партии дважды подавал в отставку, — писала дочь Сталина, — связано, скорее всего, с его болезнью».

Да, это было так, сосуды мозга становились все хуже, у Сталина появились галлюцинации и расстройство речи. Что особенно отчетливо проявилось на съезде. Он говорил всего десять минут, и тем не менее было прекрасно видно, с каким трудом дались ему эти минуты.

Но как бы там ни было, в октябре 1952 года Сталин все еще был одним из десяти секретарей ЦК, а его прежние функции перешли к Маленкову, который, в отличие от самого Сталина, стал называться не генеральным, а первым секретарем ЦК.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Той осенью Сталин впервые за долгие годы не уехал на Юг. Очевидно, очень опасался, что в его отсутствие в Москве может случиться непоправимое, и он вернется в нее не всесильным владыкой огромной страны, а в лучшем случае пенсионером. Хотя его уже напрочь больное воображение рисовало ему куда более страшные картины. И Маленков, и Молотов, и Берия, как, впрочем, и любой член Политбюро и ЦК, имели весьма веские основания отомстить сполна наиздевавшемуся над ними вождю. Мания преследования достигла своего апогея, и вот что пишет о последних днях жизни Сталина А. Буллок в своей книге «Жизнь великих диктаторов»:

«Состав охраны, выделенной Сталину, постоянно увеличивался. Где бы он ни ночевал, его резиденцию окружали солдаты с собаками. Он никогда не летал самолетом. Когда он отправлялся в отпуск на Юг поездом, все движение по линии останавливалось, вдоль дороги через каждые сто метров стояли солдаты МВД и выделялось два или три отдельных состава, в одном из которых поедет Сталин, как он решит в последний момент. Находясь в самой Москве, он то и дело менял маршрут передвижения на дачу в Кунцево и с дачи.

В этой добровольной изоляции основным развлечением Сталина оставались фильмы, с неизбежными на всю ночь ужинами после них. Полдюжины членов его ближайшего окружения, которых он в данный момент терпел — Молотов, Микоян, Ворошилов были из их числа полностью исключены, — должны были быть готовы бросить все, что делали, и повиноваться приглашению присоединиться к нему. Хотя все готовилось на его кухне, Сталин не притрагивался к еде или питью, пока другие не попробуют, чтобы сначала посмотреть, не подмешан ли яд. Одни и те же анекдоты рассказывались по нескольку раз, но все должны были смеяться, словно слышат их в первый раз в жизни. Сталин получал удовольствие в подпаивании других, пока они не набирались до одурения.

«По каким-то причинам, — пишет Хрущев, — ему нравилось унижать других. Помню, он заставил меня плясать гопак. Пришлось пойти вприсядку, пристукивать каблуками, пытаясь изображать на лице улыбку. Но как я позже сказал Микояну, «когда Сталин говорит, пляши, умный человек пляшет». Главным было занять время Сталина, чтобы он не страдал от одиночества. Одиночество на него плохо действовало, и он боялся его».

Но чувствовать себя непринужденно с ним было невозможно. «Если и было что-нибудь хуже, чем обедать со Сталиным, так это ездить с ним в отпуск... Это была ужасная физическая нагрузка». Дочь Сталина — Светлана, которая после войны снова установила с ним трудные отношения, говорила то же самое. Вспоминая отпуск, который провела с ним на Юге, она писала: «Несколько дней прошло, пока я снова почувствовала себя сама собой... Это стоило мне колоссального количества нервной энергии». В 1951 году, когда она снова провела с ним две недели в Грузии, заметила, как он рассердился, когда стихийно возникла толпа и устроила ему овацию. Она подумала, что к этому времени «он стал настолько одиноким и опустошенным, что больше не верил, что люди вообще могут быть сердечными и искренними».

Во время новой волны арестов в конце 1948 года были посажены обе Светланины тетки. Когда она спросила, за что, он резко ответил: «Они много болтали. Они слишком много знали и слишком много болтали. Этим пользуются наши враги». Он повсюду видел врагов. Дошло до того, что это перешло в патологию, манию преследования, это был результат замкнутости и одиночества.

Так обстояли дела, и это не могло продолжаться бесконечно, что, по-видимому, чувствовал и сам Сталин. В отпуске в Афоне, на Юге в 1951 году, он пригласил Хрущева и Микояна разделить с ним компанию. «Однажды, — передает Хрущев, — мы прогуливались по парку, когда Сталин вышел на крыльцо. Казалось, он нас не замечает. «Я конченный человек, — сказал он, не обращаясь ни к кому специально. — Я никому не доверяю, даже самому себе...»

Что ж, наверное, так и должно было быть. Всю свою жизнь Сталин был один. У него не было ни друзей, с которыми он мог бы поговорить, что называется, по душам, ни любимой женщины, которая согревала бы его жизнь, никого, кто мог бы хоть как-то скрасить его последние дни на земле. Не нашел он счастья и в детях: сыновей не любил, а дочь все дальше отдалялась от него...

Но самым печальным было то, что, несмотря на всю свою, по сути, дела абсолютную власть, он всю жизнь боялся. И точно так же, как теперь, уже перед смертью, боялся одиночества, так всю свою жизнь он боялся выстрела охранника в спину, друзей по партии, Троцкого, Жукова, врачей, агентов гестапо и подосланных к нему террористов, боялся хотя бы на миг снять с себя маску великого человека, которую носил почти два с половиной десятка лет. И в этой связи было бы интересно взглянуть на психограмму Сталина с точки зрения Фрейда и других психоаналитиков.