— Так вы, хлопцы, — продолжал Скалозуб, — заряжайте пушки, да галеру грозною речью встречайте, гостинца ей дайте.
— Вот те на! — махнул рукою тот, который всех драл за чуб.
— А что? — удивился Скалозуб.
— Что! Верно, ты, батьку отамане, сам боишься и нас, козаков, срамишь: сия галера ни блудит, ни светом нудит.
Скалозуб посмотрел на него еще с большим удивлением.
— Так какая же галера?
— Да это, может, давний бедный невольник из неволи убегает.
— Невольник? На такой галере?
— Да невольник же.
— Ты почем знаешь?
— Коли б не знал, не говорил.
— Овва!
— Турки б не полезли прямо вам в глаза.
Но осторожный Скалозуб не согласился с этим доказательством и велел зарядить пушки.
Казаки должны были повиноваться, тем более, что неизвестная галера быстро приближалась к сторожевому посту. Грянуло разом несколько пушечных выстрелов. Быстро приближавшаяся галера дрогнула всем корпусом и остановилась: выстрелы с сторожевой галеры пробили три доски у самой воды. Послышались крики с пробитой галеры. Какой-то старик, с седою по пояс бородою, в турецком одеянии, показался на чердаке. В руках его трепалось красное «хрещате», истрепанное казацкое знамя. Старик махал им в воздухе и кланялся. До сторожевой галеры отчетливо донеслись слова, сказанные чистою казацкою речью.
— Ой козаки, панове молодцы! — звучал старческий сильный голос.
— Се есть не турецкая галера, а се есть давний бедный невольник, Кишка Самойло, из неволи убегает.
— Кишка Самойло! — воскликнул Семен Скалозуб.
— Господи!
— Он, панове, с казаками, — отвечал старик, махая казацкою хоруговью, — был пятьдесят четыре года в неволе, а теперь не даст ли бог хоть час погулять на воле!
— Тонем! Тонем! — раздавались отчаянные голоса, покрывавшие слова Кишки.
— Спускай лодки! Рятуйте бедных невольников, детки! — крикнул Скалозуб.
Казаки, скидая торопливо шапки и крестясь, стремглав бросились в лодки и в несколько ударов весел успели подлететь к медленно потопавшей галере. Слышно было, как вода, клокочущая фонтанами, врывалась в ее пробоины, и галера, скрипя и покачиваясь, осаживалась все глубже и глубже.
Казаки зацепили ее баграми, бросили на борт канаты, которые были схвачены потопавшими невольниками, и общими усилиями потащили галеру к берегу.
Между тем к этому месту берега, привлеченное выстрелами и суматохою около сторожевой галеры, высыпало все казачество. Узнав, в чем дело, увидав, что это убегают из турецкой неволи бедные невольники и что с ними находится давно пропавший без вести старый батько Кишка Самойло, казаки радостно бросали вверх шапки, а другие стреляли в воздух из мушкетов, салютуя спасшимся товарищам.
Пришел и Сагайдачный с старшиною. Увидав Кишку Самойла, они невольно остановились: седая голова старого гетмана припала к земле, которую он целовал, обливая слезами.
Когда он поднялся, Сагайдачный, приблизясь к нему, поклонился в ноги и с глубоким чувством проговорил:
— Здоров будь, здоров будь, Кишка Самойло, гетман запорожский! Не загинул еси в неволе, не загинешь с нами, козаками, на воле!
Один Иляш-потурнак стоял в стороне, как отверженный, боясь приблизиться к бывшим своим товарищам и землякам.
XXIV