— Что, ляше? — тихо сказал гетман, подходя к нему.
Потурнак припал головой к ногам Кишки и застонал.
— Не горюй, брате, — так же тихо и ласково проговорил гетман, — теперь будет с кем об вере христианской поговорить.
Потурнак поднял свое бледное, искаженное лицо.
— Гетман! Батьку козацкий! — с силою отчаяния воскликнул он, всплеснув руками.
— Батьку! Не будь же ты таким со мною, каким я был с тобою... Пощади мою седину!
— Безнадежный взор его блуждал по небу, по морю.
— О! Тяжкий мой грех, господи, тяжкий! — стонал он.
Но вдруг глаза его блеснули и приковались к чему-то далекому на синеве моря... Он весь превратился в зрение...
— Батьку! — воскликнул он громко, почти радостно.
— Бог тебе помог врага победить, да только не сумеешь ты в землю христианскую вернуться... Погляди на море!..
И он указал рукою по направлению, куда сам глядел напряженно. Старый гетман обернулся и посмотрел туда же. Все головы казаков обратились по указанному направлению.
— Видишь, батьку? — спросил Иляш.
— Вижу, — отвечал гетман.
— А знаешь, что они такое?
— Нет, не знаю... Может, галеры...
В далекой синеве, на поверхности моря, белели какие-то точки.
— То галеры турецкие, — сказал потурнак, — то двенадцать галер бегут из города Царьграда, чтоб Алкана-пашу с его невестою поздравлять... А как ты им будешь ответ давать?
Старый гетман задумался. Если то, что говорил потурнак, было правда, то только что спасшимся невольникам угрожала гибель неминучая: двенадцать галер — их уже теперь можна было различить — на всех парусах, надуваемых ровным утренним ветерком, летели по направлению к казацкой, бывшей Алкана-паши, галере. Разве вступить в бой и погибнуть?.. Так жаль этих бедных невольников, молодых, у которых впереди еще много жизни, которых ждет родина, милые сердцу... И затем ли все было так счастливо совершено, чтоб теперь, и именно теперь, погибнуть?.. Холод проник в душу старого гетмана.
— Сам вижу, что галеры, — тихо, в глубоком раздумье, сказал он.
Потурнак встал. Глаза его светились.
— Батьку! — сказал он, взяв гетмана за руку.
— Добре ты учини, половину казаков в оковы к опачинам посади, в невольницкое лохмотье наряди, а другую половину в дорогое турецкое платье одень; турки и будут думать, что это Алкан-паша на своей галере по морю гуляет. А я уж знаю, как их от нашей галеры отогнать да в Царьград направить.
Едва только половина казаков успела вновь превратиться в невольников и усесться на местах, с веслами в руках, как турецкие галеры были уже на расстоянии пушечного выстрела. Грянул выстрел, другой... Иляш-потурнак, схватив белый турецкий флаг — завивало — быстро взошел на чердак и стал махать этим завивалом [
— Нет бога, кроме бога, и Магомет пророк его, — закричал потурнак «раз-то по-грецьки», как говорит дума, — не стреляйте, ради аллаха, правоверные! Не будите моего господина, пресветлое солнце Трапезонта: он теперь спит, порядком погуляв в Козлове.
Турецкие галеры, услыхав это предостережение, повернули к Козлову и только издали выпалили из двенадцати пушек в честь Алкана-паши, на что казацкая галера отвечала им семью выстрелами — «ясу воздавала».
— Спасибо тебе, брате Иляше, — сказал гетман, обнимая потурнака и провожая глазами удалявшиеся галеры, — теперь я тебя буду за родного брата почитать.
На глазах потурнака выступила слеза, но он ничего не сказал; он чувствовал, что последней услугой казакам он искупил многое, но ужасное прошлое все еще стояло у него за спиною, и никакими молитвами он не мог замолить его ни перед богом, ни перед Украиной.
Казаки снова собрались на палубе. Многие из них радостно крестились.
— Хвалим тя, господи, благодарим! — торжественно воскликнул гетман.