— Фигаро здесь, Фигаро там. Мне все время приходится возвращаться или исчезать в воздухе. Разве это жизнь?
Нет, это не жизнь. Вечно все сводилось к одному и тому же. Как бы реальны ни были Серые, они не жили — по человеческим меркам. Для реального мира они оставались привидениями, навеянными снами фантазиями, которые испарялись или меняли обличье по прихоти тех, которые действительно жили. Даже ворон, который смог по-настоящему убить, все-таки не был реальностью. Однако ворон чего-то явно не договаривал… Да и не должен был…
В конечном итоге это не имело значения. И снова, вопреки своему сокрушенному духу, повергнутому в печаль смертью Каллистры, Джеремия не сдался ворону:
— Я не допущу, чтобы вышло по-твоему. Я остановлю тебя… — Даже ему было трудно поверить в свою угрозу. Слишком силен был в нем страх… — всем, что в моей власти, что в моих силах, чтобы остановить тебя.
— Кто же теперь мечтает о несбыточном? Ты все еще не понял, кто я, Джеремия Тодтманн? Серые — это страхи и грезы, сны и слезы! И Серого народа касается всяк смертный мимоходом. Да, из всех, кто касается мира снов, более всех это делает король, якорь. Здесь сны становятся явью, и чудеса становятся фактом… а страхи обретают плоть! — Болтливая сорока замолчала, предоставляя Джеремии вникнуть в смысл своих слов, потом заговорила вновь: — И это я — квинтэссенция страхов и кошмаров каждого из приведенных сюда якорей едва ли не с того самого момента, как возникли чары. Я вырастал с каждым из этих безумцев и копил силы, играя на их параноидальных маниях и темных страстях! И страхи королей мой рост питали; и страсти якорей мне силы прибавляли!
Джеремия вспомнил, о чем говорил ему Оберон. Теперь все становилось на свои места, обретая страшный смысл. Если влияние, которое оказывали на мир Сумрака попадавшие сюда волей чар люди, и было несопоставимо большим, чем влияние всего человечества, то равным же образом усиливалась и их собственная тайная склонность к пороку, усиливались обуревавшие их осознанные или подсознательные страхи. Чары, призванные являть могущество избранного смертного, обнажали и усугубляли присущие ему страхи, делая их почти осязаемыми, субстанциональными сущностями.
В мире теней это означало одно: страхи наделялись силой, получали собственное обличье и право на самостоятельное существование. В конце концов все они воплотились в облике крылатого монстра.
Ворон вдруг начал яростно бить крыльями; Джеремия вздрогнул от неожиданности, чем вызвал очередной приступ демонического хохота.
— Да-да, Джеремия Тодтманн! Я воплощение твоих самых страшных кошмаров! В буквальном смысле.
А затем весь мир сделался пламенем.
Было очевидно, что ворон в данном случае ни при чем. Так же, как и Джеремия, ворон явно не ожидал такого поворота событий; в панике он суматошно захлопал крыльями и взмыл ввысь. Джеремия, не в силах пошевелиться, в немом изумлении смотрел на то, как геенна огненная пожирает Чикаго.
Великий чикагский пожар…
Тяжелая лапа закрыла ему рот, не давая возможности даже пикнуть. Лохматая рука обхватила грудь; Джеремия начал задыхаться.
— Ты мой друг, Джеремия, — шепнул хрипловатый голос Отто.
Друг или нет, только обезьяноподобный подхватил Джеремию и потащил прочь из объятого пламенем города и подальше от крылатого демона. Джеремия мало что видел (мешала огромная лапа), однако успел заметить, как трепыхается в огне обезумевшая от жара птица. Языки адского пламени упрямо тянулись к птице, но крылатой твари каким-то образом всякий раз удавалось уклониться от их смертельных объятий. Ворону, всецело поглощенному борьбой с пламенем, явно было не до Джеремии, на что Отто, видимо, и рассчитывал.
И здесь таилась еще одна загадка. Когда Джеремия последний раз видел обезьяноподобного, последний — как он помнил — не отличался сообразительностью. Он едва-едва мог поддержать самый примитивный разговор. И вдруг он разрабатывает и проводит настоящую спасательную операцию.
Пространство вокруг них было залито тусклым мерцающим светом. Сгинули чикагские монстры-небоскребы, и взору Джеремии предстала заболоченная равнина, которая простиралась в этих местах еще во времена, когда даже форта Дирборна[19], предтечи самого Чикаго, не было и в помине. Пока Отто тащил его по влажной траве, Джеремия вспоминал Каллистру, которая была его первым гидом по этим местам.
— Взойди и воссияй! — неожиданно рявкнул Отто; с этими словами он, поставил Джеремию на ноги и легонько встряхнул. — Теперь не время спать — тем более видеть сны!
Обезьяноподобный наконец убрал свою лапу с его рта. Джеремии показалось, что к губе у него прилип настоящий волос, и он брезгливо сплюнул.
— Куда ты меня тащишь? — спросил он.
— Туда, где рождается радуга, Джеремия Тодтманн. Где синее небо, куда не доносится пение птиц. Туда… дальше забыл.
В этот самый момент перед их взорами вновь появился городской пейзаж. Никакого преображения не было. Город просто возник из ничего. Он по-прежнему был объят пламенем, только теперь огонь не казался таким… управляемым. Обычный пожар. Джеремия, который приготовился ощутить под ногами мягкую, болотистую почву, оступился и едва не упал. Только благодаря Отто, который вовремя подхватил его под руки, он не ударился головой о каменную мостовую.
— Он сильнее. Твой страх слишком силен.
Что… что это значит? — вновь обретая почву под ногами, спросил король-невольник.
Он не лгал тебе, Джеремия Тодтманн. Он — ожившие страхи тех, кто был подобен тебе, твоих предшественников. Он сделал так, чтобы ты его боялся более всего на свете; твое смятение питает его.
Ты хочешь сказать, что чем больше я его боюсь, тем он сильнее?
Правдивей слов не говорил язык.
— В таком случае я проиграл, не так ли? — Джеремия обратил взор к темному небу, ожидая увидеть на нем еще более темное пятно, которое обернется вороном. — Я не могу просто отмахнуться от своего страха. Он сидит глубоко во мне.
— Да, он знает толк в своем черном ремесле, — согласился Отто и причудливо скосил один глаз к небу. Джеремия невольно вспомнил, как взирал на него ворон. — Мы должны уйти отсюда, Джеремия Тодтманн.
Чикаго исчез, и вместо него появились лесистые холмы, которые тянулись насколько хватало глаз. Идиллическая панорама сельской жизни с разбросанными там и сям маленькими уютными домиками. Вместе с тем пасторальный пейзаж вызывал в душе Джеремии смутную тревогу, вызывая ассоциации с другим местом и другим временем.
[19] Форт Дирборн — военный форпост в устье реки Чикаго, основан в 1803 году и назван по имени военного министра Генри Дирборна, по чьему приказу был построен. Разрушен индейцами в начале англо-американской войны 1812–1814 гг. Восстановлен в 1816–1817 г. после строительства канала Эри. Окончательно заброшен в 1837 году, когда Чикаго получил статус города. — Примеч. пер.