Друм сидел во дворе на скамейке и покуривал длинную трубку. Он не был заядлым курильщиком — так, баловался изредка, когда мысли становились слишком тяжёлыми, чтобы носить их в себе. Табак он брал с Большого Базара, терпкий, с лёгкой горчинкой, и в такие минуты, как сейчас, он помогал ему расслабиться и подумать.
Когда он только появился в Домене Алексея, он особо ни на что не рассчитывал. Владетель не казался — да и, чего греха таить, до сих пор не кажется — Друму достаточно надёжным. А тем более достойным того, чтобы такой искатель, как он, присягнул ему на верность. В былые времена Друм отказался от предложения вступить в имперскую гвардию. Надо было видеть морду остроухого Юлиана в тот момент. Третий генерал Императора Инирмана, думается, за всю свою службу не слышал столь категоричного отказа. Конечно, ведь служить под дланью самого «Ясноликого» — это огромная честь. Друм усмехнулся своим мыслям.
А что сейчас? Сейчас он служит существу, что куда как слабее его самого, да и о мире вокруг ничегошеньки не разумеет. Безвыходность. Катастрофическая безнадёжность положения, в котором оказался Друм и весь его народ, была настолько тяжёлой, что грозилась раздавить могучего Скарлинга. Он просто не видел других вариантов.
И сейчас он сидел в окружении буйной травяной растительности, в локации, где нет зверя опаснее мягкотелого ушкуя. Он смотрел, как Сарифа — совсем ещё ребёнок, который недавно был безнадёжно болен, — носится по полю с Гартом. Он слышал её заливистый детский рык и видел глаза, полные радости жизни. Друм всё же не ошибся. Его жертва не напрасна. Шанс есть. Шанс для его народа.
Да, Алексей не лидер. Как владетель он и рядом не стоит ни с Инирманом, ни с королями Срединных земель. Но это пока что. Друм видел потенциал. Владетель может стать сильнее, мудрее, достойнее. Главное, чтобы в процессе Алексей выжил. А пока этот день не настанет, Друм будет для него опорой. Не ради него. Не ради себя. Ради будущего своего народа.
Мысли о сородичах больно резанули по сердцу повидавшего немало Скарлинга. Он находится в безмятежности и достатке, пока его близкие умирают. Надо будет убедить Владетеля. Буду надеяться, что я правильно его прочитал, и моего кредита доверия достаточно, чтобы он выполнил мою просьбу.
Единственное, почему Друм до сих пор не рванул сломя голову обратно в Скалистый Предел, заключалось в артефакте. А точнее — в камне слышимости. Парный артефакт. Он не позволял устанавливать связь и говорить без ограничений, как это было в рассказах Алексея про его мир. Он позволял лишь отправлять или принимать сообщения. Один камень мог только отправить, другой — только принять. У Друма находился принимающий камень. Второй был у нынешнего старосты его поселения — старого и гордого Алкета. Друм в своё время дал ему камень и наказал активировать только в случае смертельной угрозы. Старый Алкет, конечно, ни за что бы не прибег к его использованию, даже если бы сам находился на смертном одре. Но вот селение — это был совсем другой разговор. Алкет, как и Друм, старался заботиться о жителях по-своему и испытывал огромную ответственность перед общиной. Так что Друм знал: тот не побрезгует ничем, если на кону будут стоять жизни его собратьев.
Друм снял с пояса небольшой кожаный кошель и достал оттуда камень с начертанным на нём древним символом.
— Мне нужно ещё пару дней, — проговорил он вполголоса, обращаясь скорее к самому себе. — Свожу этого неуёмного человека на прогулку, покажу свою полезность, и тогда…
Он не успел договорить.
Камень в его руках тускло замерцал.
Медвежья шерсть в мгновение стала влажной от пота. Липкий сгусток холодного страха подкрался к его сердцу.
Друм с замиранием сердца активировал артефакт.
Камень в его лапах стал тёплым, по поверхности пробежала тонкая сеть светящихся трещин, и из глубины, прорвался хриплый, надтреснутый голос. Друм сразу узнал его.
— …слышишь ли ты меня… не знаю. Я уже не уверен ни в чём.
Голос был слабым, прерывистым. Так говорят существа, у которых каждый вдох отнимает последние силы.
— Болезнь поразила больше половины поселения. Старики, дети, женщины… Я не знаю, сколько ещё продержимся. И это ещё не всё.
Алкет замолчал, и в тишине было слышно только его тяжёлое, влажное дыхание. Друм сжал камень так, что когти впились в кожу.
— Недавно на границе появились войска империи. Не простые солдаты. Я не до конца уверен, но, похоже, это гвардия Второго легиона. Чёрные доспехи — их отличительный знак. Они перекрыли все выходы с локации. Якобы из-за угрозы распространения болезни. Торговцы тоже перестали к нам заезжать. Лекарств почти не осталось.
Друм закрыл глаза. Второй легион. Элита Инирмана. Те самые, что когда-то присягали защищать окраины королевства. Те самые, что бросили их умирать много лет назад. А теперь они вернулись — но не для того, чтобы помочь. Чтобы запереть. Изолировать.
— Я каждый день пытаюсь попасть на аудиенцию к местному лорду, — продолжал Алкет. — Но, думается мне, они не собираются давать мне такой возможности.
На том конце раздался сухой, горький смех, перешедший в кашель. Долгий, надрывный, от которого у Друма что-то оборвалось внутри.
— Да честно говоря, у меня самого осталось немного времени. Того гляди, завтра-послезавтра окажусь в постели. Наверное, это глупо. Я рассказываю всё это в надежде… Даже не знаю на что. Я даже не уверен, слышишь ли ты меня сейчас.
Друм хотел крикнуть, хотел ответить, но это было бесполезно. Он не мог ничего передать. Только слушать. Слушать голос умирающего друга и ничего, ничего не мочь сделать.
— Тебя не было так долго, — тихо продолжал Алкет, — что некоторые шепчутся, будто ты бросил свой народ и сбежал, пока хворь не добралась до тебя. Простаки. Им бы лишь болтать.
Снова кашель. На этот раз дольше, тяжелее. Друм слышал, как на том конце что-то упало.
— Друм, если ты слышишь… — Голос стал совсем тихим, почти неразличимым. — Как только я испущу дух, ты будешь должен… Нет. Обязан сделать хоть что-то. Но времени почти не осталось.
Последние слова растворились в хрипе. Камень в лапах Друма погас. Светящиеся трещины медленно угасли, поверхность снова стала холодной и тёмной. Тишина.
Дикая злость охватила Друма. Злость на судьбу, на императора, на себя. На свою беспомощность, на то, что он сидит здесь, в безопасности, пока его народ страдает. Ждать больше нельзя.
Он поднялся с лавки. Трубка упала в траву, но он даже не заметил. Широким, размашистым шагом — быстрее, чем обычно, — он направился туда, где среди грядок возился Алексей. Огород. Владетель что-то сажал, копался в земле, что-то бормотал себе под нос. Друм видел его издалека, но мысли его были далеко. В Скалистом Пределе. Среди умирающих сородичей.