Дневник 1939–1945: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Перечитываю в растерянности несколько страниц «Гражданского состояния». Обнаруживаю, что не помню ничего из того, что я там писал о своем детстве. Выходит, что большие куски моей памяти, моей жизни уже омертвели. Я подозревал об этом, но лишнее подтверждение просто ошеломляет.

Неплохо написано, проще, непринужденнее, чем то, что написано позже. Но плохо построено вокруг нескольких основополагающих идей. Идеи есть, но они ужасно разбросаны. К тому же, в целом излишне строго. И, как всегда, метания между политикой и частной жизнью. Это мой главный бич.

— Ненавижу мир Мориака, этот мир прогнившей буржуазии, где автор только и делает, что любуется собой. Как далека моя бабушка от этой грязной и доморощенной мистики. В конце концов им завладевает отвращение, и он того и гляди выбросит за борт доставшуюся ему по наследству религию.

Удивительно то, что успех способен освободить, изучить его от предрассудков, а может быть, и от лжи. Став академиком, он близок к тому, чтобы отречься от своего духовного сана.

Но тогда он окажется во власти левых предрассудков, что не может быть освобождением возвышенным.

— Видел в ресторане Белу с сыном. Выглядит молодой и веселой, у меня — скованной и постаревшей. Она меня больше не любит. Она больше не может любить мертвого любовника. Ее страсть к сыну-солдату правдива и восхитительна. Для нее это, должно быть, также и убежище, если только она не нашла мне замены.

Она разделяет самые банальные и самые куцые идеи своего круга, но она вкладывает в них такую страсть, что они перестают быть заурядными. Не многие матери страшатся нынешней весны с таким прозорливым беспокойством.

Может, я, бывалый любовник, был бы на фронте лучше, чем он? Но эта война мне осточертела. Буду ли я испытывать тот же страх, что и раньше? Мне кажется, возраст притупляет страх, как и все остальное, но я в этом не уверен. Ибо вижу, что если что не так, я впадаю в старческую истерию.

Весной Муссолини будет против нас. Возможно, он лишь сделает вид, предпримет отвлекающий маневр на Средиземном море, но и этого будет довольно, чтобы нам навредить. Мы будем отрезаны от Востока, и немцам откроется путь для наступления на западе. Конечно же, он не хочет отдать Балканы немцам, еще меньше — русским. Но России можно не бояться, а ему нужно англо-французское поражение, чтобы отхватить себе по крайней мере половину Средиземного моря, по крайней мере один из проливов.

Ему было выгодно ждать целый год, пока мы не окрепнем и не станем противовесом Германии. Он не хочет, чтобы мы были разбиты, он хочет чтобы мы и Германия предельно ослабли в противостоянии. Крупное сражение на западном фронте сыграет ему на руку.

И все же у него есть слабое место: Абиссиния, которую могут захватить индийские и южноафриканские войска. Другое слабое место: Киренаики. Вот почему он только объявит мобилизацию, без объявления войны.

Как никогда уверен, что в сентябре мы должны были бы его заставить принять чью-либо сторону, а в случае необходимости — и напасть на него. Это было возможно, он не был готов. Из-за нашего тогдашнего бездействия мы проиграем войну.

— В Финляндии происходит что-то серьезное. Собираются формировать иностранный легион и готовят европейскую, а то и американскую интервенцию антикоминтерновского духа. Все это идет на пользу Германии, укрепляет ее в противостоянии с Россией, оправдывает ее давние притязания на роль защитницы от коммунизма и облегчает ее последующие операции против нас.

Не прийти на помощь Финляндии означает подставить Германию под удары России, обратить внимание на провал политики Риббентропа означает затеять опасную, но дерзкую игру.

Мы служим Германии в Финляндии и в Румынии, предоставляя ей наши нефтепродукты. Повсюду страх перед коммунизмом по-прежнему бросает нас в лапы Германии.

Но если мы не придем на помощь Финляндии, нейтральные страны полностью утратят к нам доверие.

Отсутствие английской пехоты продолжает давить на нашу политику. В первый год войны нам требовался миллион англичан на Ближнем Востоке. Но у нас, похоже, нет армии на Востоке. Индийские войска парализованы русской и итальянской угрозой.

Итальянская авиация будет исключительно опасна весной. Не говоря уже об испанцах.

На этот раз американцы опоздают. Разве что им Удастся перебросить свою авиацию до наступления ненастья.

Каковы же истинные результаты воздушной и морской кампании в Северном море?

— Мое творчество мало чего стоит, ибо мне не хватило смелости. Я не пошел за главной своей мыслью, которая звала меня разоблачать и нагнетать всевозможное разрушение. Я не поверил, к примеру, что время наций ушло. Теперь я изменяю этой идее, сочиняя лицемерные и умильные статьи о Франции. Но время Франции ушло, как и Германии.

В Европе за господство над всем континентом сражаются уже не идеологии — разного рода банды сбегаются, разбегаются и снова сбегаются, повинуясь тайным силам взаимного притяжения.

Нет уже никакой демократии, коммунизма, фашизма, все так перемешалось, что одно не отличишь от другого. Два или три кесаря сражаются между собой, и непонятно, кто из них станет Августом. Битва идет между Сталиным, Муссолини и Гитлером. Западные страны — всего лишь мусор у них под ногами. Америка все поняла и не хочет помочь нам выжить.

Какие к черту финны демократы, это молодой народ, который избежал коммунистического разложения, северный либеральный народ, мужественный либерализм которого окреп вдали от Лондона и Парижа, ведомый феодалом XVII века, является камнем преткновения.

Самая большая ошибка Англии в том, что она давила на Муссолини во время событий в Абиссинии. Надо было уступить, как Марокко Франции. Англия тогда должна была отказаться от Средиземного моря, чтобы сохранить Индию и Южную Африку (Индийский океан, через который она могла бы контролировать Ближний Восток?) или же сразу объявить всеобщую мобилизацию.

Настроив против себя Италию, мы должны были напасть на нее в начале войны, чтобы стереть следы наших ошибок. По-прежнему думаю, что все это оказывает существенное влияние на ход войны.

— Получил заметку Петижана[118] о психологии бойца («Мы выйдем из войны», она должна появиться в его очерках). Чувствуется, что он уже проникся и напуган разложением, живым свидетелем которого является. Он негодует, но во всем этом чувствуется отчаяние. Бедняга. Он просто умрет от стыда, который поломал мою жизнь, когда я был так молод.

Исправляю свои ранние работы («Вопрошание», «Дно ящика», «Юный европеец», «Последовательность в идеях»). Вижу, что сразу же сказал все, что хотел. Я в отчаянии от того, что это одновременно и хорошо, и плохо, но даже если самое лучшее смешалось с самым худшим, окружающее меня молчание было глубокой несправедливостью. Но не от меня ли самого исходила главная несправедливость. Может, стоило прибегнуть к самым низменным средствам — блефу, скандалу, интригам, чтобы мой уверенный пророческий голос был услышан.

Сразу, уже в 18-м, мне открылся полный упадок Франции и Европы, угроза последних дней. Но в своих мыслях я уже отдалялся от Франции. Мне надо было бы вознестись над Европой, оказаться в каком-нибудь Сильс Мария[119].

Я был бесконечно не прав, что не пошел до конца, отдался всецело пессимизму. Но в особенности в том, что прикрыл свой европейский пессимизм пессимизмом французским. Мне следовало бы писать памфлеты и эссе, а не мараться описанием зла во всех этих мелких вещах.

[118] Лерман Петажан — французский литератор, критик и переводчик с английского и немецкого, участник военных действий, в КОТОРЫХ в июне 1940 г. потерял руку; автор многочисленных статей в «НРФ» в период руководства журналом Дриё.

[119] Сильс Мария — местечко в Швейцарии, где любил проводить время Фридрих Ницше.