Картинки похождений бравого солдата Швейка: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Кнедликов и капусты я себе тоже наложил изрядно, у офицеров аж глаза на лоб полезли. А я сижу и думаю: «Смотрите, ребятки, на что герой способен!» Еще была телятина и цыплята с зеленым горошком, но это только офицерам подавали. Пили мы вино и пиво, а на дорогу каждому дали по фляжке рому. Ром я уже выпил, никому не оставил ни глотка. Но зато мою правую руку, которая вчера пожимала августейшую ручку государя императора, ее, кто хочет, может понюхать. Хоть память останется на вечные времена!..» А вечером, рассказывая надпоручику Лукашу, как проходил торжественный обед, Швейк горестно добавил:

«Конечно, осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, я эту медаль хотел оставить, как наследник пришпилили, прямо на коже. Но все-таки пришлось снять, очень сильно кожу саднило. А память бы, конечно, хорошая осталась!.. Когда-то был в Праге старостой доктор один… запамятовал, как его по фамилии. Когда как-то в Прагу приезжал государь император, этот самый доктор был на Градчанах на приеме. Понятно, все честь честью — во фраке, накрахмаленной сорочке и при белой жилетке. И на приеме, осмелюсь доложить, староста заляпал свой фрак сардельным соусом, а манишку от сорочки залил черным кофе.

Приезжает староста домой, зовет багетчика и заказывает золотую раму. Здорово красивую! И багетчик, значит, должен эту самую сорочку с жилеткой вставить под стекло. Он, видите ли, хотел все это в городской ратуше повесить — чтобы Праге о нем память осталась и чтоб учителя детишек туда водили. Показывать, какие такие выходят пятна от кофея, что пьют государь император, и от соуса, который государь император кушают. А они это в ратушу не взяли. Так что теперь все это висит у господина старосты в спальне». — «И чего ты только не знаешь, Швейк, — пожал плечами надпоручик Лукаш, — тебя хоть сейчас в „Интимную Прагу“ редактором!»

«Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, я ей-ей ничего не сочиняю, все это единственно большой жизненный опыт… В Праге, господин обер-лейтенант, в Бржевнове был один домовладелец, пан Никл. А у того — два сына. Один из них уехал в Америку и аккурат перед самым отъездом взял у второго взаймы золотой; утром, дескать, ему вернет. Однако в торопежке про это забыл и уехал. Ну вот… Годы бегут своей чередой и исполняется, как братья расстались, тютелька в тютельку тридцать лет. И тут старик отец умирает. Вот-вот уже похороны, когда вдруг приезжает какой-то господин, падает перед гробом на колени и в слезы. Тут только люди догадались, что это младший пан Никл, Иржи… из Америки.

Священник из прихода святой Маркиты сразу давай распространяться про промысел божий, а Никл старший достает из кармана записную книжечку и обращается к брату-американцу: «Молодец, говорит, в самый раз приехал: как раз вернешь золотой, который я тебе тогда одолжил. Чтобы мне его завтра в новую записную книжку не переписывать. Я, говорит, за год исписываю две, и, стало быть, этот гульден за тридцать дет переношу уже в шестидесятый раз! Так что, Иржи, гульден на бочку!..» Утром Швейк заметил, что у него на левой стороне груди вскочил нарыв. Он показал его Ванеку и, никого не называя по имени, сказал: «Вот скотина! Налижется, а потом еще людей колет, которые за него кровь проливают!»

После того как в батальон пришла свежая маршевая рота, чтобы заткнуть прорехи во взводах, никого не удивило, когда в один прекрасный день после обеда была назначена проверка обмундирования и личного оружия. Лукаш, проверяя оружие, ограничивался словами: «Винтовка у тебя не заряжена? Затвор хоть еще ходит? Ну и ладно!», тогда как в других ротах офицеры разорялись: «И это вычищенная винтовка называется?! Иезус-Мария, морская обезьяна, я тебя связать прикажу! Две недели бьет баклуши, а винтовка заржавела!» Лукашу же было на все наплевать. Он ко всему охладел и чувствовал себя духовно опустошенным.

Не раз, когда Швейк занимал его своими бесконечными рассказами, Лукашу приходило в голову: «Этому малому можно позавидовать. Ей-богу, его глупость — счастье побольше, чем выиграть в лотерее!» Полковник Шредер распорядился проводить с солдатами учения, как в казармах. Лукаш это делал спустя рукава и, когда однажды застал кадета Биглера, учившего солдат, как приветствовать начальство, подумал про себя: «Завтра этого мальчишку, может быть, убьют, а сегодня его беспокоит только то, чтобы солдат умел отдавать честь!» Однажды Лукаш вслух высказал эту мысль перед Швейком, и тот немедля духовно утешил своего командира: «Так что осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, оно ведь вообще весь свет и вся жизнь — сплошная белиберда и выеденного яйца не стоит!

А быть это так должно, потому должны же люди кормиться… Знавал я, к примеру, когда-то двух садовников: Лойзу Вомачку и Франту Печенку. Присмотрели себе оба возле Угржиневси черешневую аллею и оба обхаживали ее хозяина, тамошнего мужичка, чтобы он им ее уступил. Каждый хотел ее для себя, а крестьянин, чтоб побольше выжать, обещал и тому и другому. И вот раз однажды шагает этот самый Вомачка по одной стороне и смотрит, сколько примерно черешни будет на каждом дереве. А по другой ему навстречу вышагивает Печенка, и в мыслях у него точь-в-точь то же самое. Вомачка сразу в бутылку: «Ты, говорит, пентюх такой-сякой, на эту аллею не лезь. Не то, говорит, я тебе все ноги переломаю!»

А Печенка, значит, отвечает: «Лойза, тудыть тебя растудыть, ты мне этого лучше не говори! Я, говорит, человек торговый и чтоб меня кто грязью обливал, этого никому не дозволю!» После этого Вомачка съездил его по роже, а Печенка отдубасил Вомачку палкой. У того аж шишки на голове повыскакивали! И оба пошли к доктору просить медицинское свидетельство, наняли себе адвокатов и подали в суд. Слушается дело раз, второй, третий, а адвокаты им обоим советуют идти выше. Так они дошли до Праги. В конце концов ту аллею купил Вомачка, а Печенка себе что-то подыскал у Добропули. А теперь, господин обер-лейтенант, посчитайте: два доктора, два адвоката, судейские и всякое такое…

Пока суд да дело, наступил август и черешня кончилась. В Праге им какой-то пан советник сказал, что упечет их в каталажку обоих, а пражский адвокат посоветовал простить друг дружку и забрать свои жалобы обратно. Так и сделали. А после как-то встретились в погребке «У Штупартов» и Вомачка говорит Печенке: «Франта, я — баран безмозглый, я на этих адвокатов всю черешню ухлопал да еще снимал ее за свои кровные!» А Печенка прямо взахлеб рыдает: «Я, говорит, Лойза, твой единоутробный брат… Мне этот год тоже в копеечку влетит! Иезус-Мария, что нам дома жены скажут?» Так что осмелюсь спросить, господин обер-лейтенант, вы уже подсчитали, сколько народу тем кормилось, что два дурня в Угржиневси друг другу по морде дали?»

«Сдается мне, Швейк, — обронил Лукаш, — что докторов и адвокатов ты не очень-то жалуешь. И чего они тебе дались?» — «Боже упаси, господин обер-лейтенант, я против них ничего не имею, это я лучше анархистам оставлю… В Либне, господин обер-лейтенант, был Один слесарь, Соукуп по фамилии. Сначала состоял в католической молодежи, а потом, поскольку он рос и развивался, вышел из него анархист. Сажали его так часто, что он через это малахольный стал. И вот говорит нам раз: «Долгов, говорит, делать не могу, никто уже не желает ждать, когда обратно получит. Потому стоит мне раскрыть рот, сразу сажают за оскорбление его величества».

N-ский маршевый батальон 91-го полка получил приказ сменить на позициях батальон какой-то польской части… В кромешной тьме пришли в последнюю деревушку на своей стороне. За ней уже проходила линия фронта. Чтобы в темноте их никуда не занесло, к батальону приставили проводника. Выбрались за деревню и по траншее начали карабкаться вверх, в горку. На вершине холма из-под земли, точно черви, неожиданно стали вылезать какие-то странные фигуры. Офицер, шпыняя вновь прибывших локтем, запихивал солдат в канаву траншеи и приглушенным голосом подгонял: «Лезьте уже, черт бы вас побрал! В каждую дыру столько, сколько там дыр для винтовок. И винтовки сразу суйте в амбразуры! Давай, давай, лезь! Чего ждешь, дерьмо всмятку?!»

Надпоручик Лукаш позвал Швейка и Балоуна, и они все вместе, в сопровождении проводника, отправились в офицерское укрытие — большую и очень глубокую яму. Спустя некоторое время надпоручик Лукаш вышел проверять караулы. Возвращаясь, он услышал, как Швейк говорил Балоуну: «Надо мне ему каких-нибудь досок раздобыть. Больно здесь сыро, мог бы схватить ревматизм! И стружек еще принесу, постелю ему помягче…» Слова Швейка заглушил густой бас Балоуна: «Иезус-Мария! И чем мы здесь только кормиться будем?! Господи боже ты наш всемогущий, сюда ведь даже харчи не подвезти!» Первую ночь Лукаш спал прескверно и утром встал совершенно разбитый. Выйдя из блиндажа, он спустился в овраг к ручейку.

У ручья сидел Швейк и ножом вырезал деревянные фигурки к мельнице, которая уже весело крутилась и постукивала на воде. Увидев надпоручика, Швейк встал, небрежно козырнул и сказал: «Осмелюсь пожелать доброго утречка, господин обер-лейтенант! Так что каждый должен сделать свое жилище поуютней, как писали в журнале «Счастливая обитель». Лукаш спустился вниз и, наблюдая, с какими усилиями Швейк старается придать деревянному чурбанчику подобие человека, невольно произнес: «Sancta simplicitas!», что означает всего-навсего «святая простота». А Балоун так и не смог понять, почему Швейк, спустя десять минут, спросил: «Послушай, неужто вам выдали столько сливовицы, что обер-лейтенант окосел уже с утра?»

Снаружи было опасно, а потому солдаты весь день торчали в своих норах. У Швейка не было никаких дел, кроме как лазить из укрытия в укрытие и обсуждать с солдатами ситуацию. А поскольку он мог кое-что узнать от своего обер-лейтенанта, в окопах это внушало к нему уважение. И вот однажды ротный ординарец залез в окопы с новостью: «Ребята, на рассвете двенадцатая вроде как пойдет в атаку… русских щупать! Должна была идти наша, но я предложил полковнику двенадцатую. Потому она уже и так на ладан дышит…» — «Вот-те клюква, завтра им дадут прикурить! — сказал капрал Рытина. — А полковник, это я знаю точно, он даже носа из блиндажа не высунет!»