Картинки похождений бравого солдата Швейка: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Швейк и его напарник вскинули винтовки на плечо и отправились в путь. Они шли, никого не встречая — ни верхового, ни повозки — и им стало странно, почему здешний край такой заброшенный и пустынный. Наконец, напарник не выдержал и захныкал, что, видать по всему, они уже перешли линию фронта и находятся в тылу у русских. Швейк обозлился: «Ну, и что из этого? Нападем на них с тыла! И не пищи уже, что мы заблудились. Не маленькие же мы, в самом деле, чтоб потеряться! Я вот слыхал одну такую историю, которая еще в четырнадцатом приключилась… Заблудились тогда один полковой трубач с барабанщиком. Забрались где-то в Галиции в хату, переспать. Поспали подольше, а утром проснулись — полка и след простыл. Ушел без них!

Как тут быть? Отправились они разыскивать свой полк. А трубач тот был мужик образованный, по строительству прежде работал. И как они, значит, шли, он барабанщику сзади на его барабан карандашом карту рисовал. Этаким макаром, что по дороге увидели, он на барабане все отметил. Они так всю Галицию исколесили и отъелись, что твои поросята. И в конце концов свой полк все же нашли! Капитан ихний послал этот барабан в Вену, а там по нему составляли генеральные карты и исправили все, чего у них в планах Галиции не хватало. Трубач за это получил золотую медаль, а барабанщика посадили в военную тюрьму в Терезине, потому как он сказал, что офицеры, которые прежде составляли карты, круглые дураки и остолопы и только государственные деньги красть мастаки!»

Наконец лес стал редеть и спутник Швейка закричал: «Поле, ей-богу, поле! А вон там деревня!» Тут, откуда ни возьмись, на опушке появился кадет Биглер и сразу спросил: «Сторожку лесника нашли? Для меня вам там что-нибудь дали? Вы же шли со мной в головном дозоре!» — «Осмелюсь доложить, не шли, — вступил в разговор Швейк. — Мы, с вашего разрешения, заблудились. А за нами, господин кадет, никого нету. Никто про нас не знает и придется нам воевать одним. Ничего, господин кадет, не принимайте близко к сердцу, как-нибудь вывернемся. Оно, вообще, много народу на свой страх и риск воюет!» Кадет малодушно повесил голову: золотая медаль выскользнула из рук и отлетела куда-то страшно далеко.

Биглер уже только вздыхал: «Я есть хочу. У меня живот болит. Я напился воды и теперь мне надо чего-нибудь горячего… Может еще остальные подойдут». — «Не подойдут, господин кадет, — успокоил его Швейк, — они тоже заблудились. Придется нам самим чего-нибудь раздобыть. Полагаю, что теперь надо пойти вон в ту деревню, заночевать и поужинать». — «Но я ни за что не отвечаю, Швейк! В этой деревне могут быть русские». — «Если их там не будет, пойдем на ура! А если будут, смоемся, — философствовал вслух Швейк. — Вы, господин кадет, больной офицер, а настоящий солдат больного командира никогда не бросает. Команду беру на себя, шагом марш!»

И они пошли к деревне. Кадет умирал со страху, боясь угодить к русским в лапы, но Швейк был само спокойствие: «Знаете, господин кадет, чему быть, того не миновать. Не будь на то божьей воли, даже волос с головы не упадет!» — «Швейк, но ведь говорят, что русские людоеды и варвары!» — простонал кадет. Швейк только махнул рукой: «Мало ли что говорят… А мучить — это испокон века заведено. Ежели нож острый, ухо одним махом отхватишь! В Риме раз жгли одного папу — поджаривали его сбоку факелом, а когда думали, что с него уже хватит, вдруг он им говорит с приятной такой улыбкой: «Не откажите, говорит, в любезности, господа, перевернуть меня на другой бок, мне бы хотелось быть поджаренным со всех сторон одинаково!» Кадет издал жалобный стон.

«Ну… вообще-то, пожалуй, даже лучше, когда человека ждет такой конец, как одного фельдкурата… Был привал в лесу и преподобный отец решил подкрепиться. Вдруг по лесу начинают шпарить шрапнелями и прочими гранатами. Все, конечно, давай бог ноги, а господин фельдкурат сидит себе на пеньке и в ус не дует. «Не бегите, кричит, зайцы трусливые! Бог без причины никого не даст в обиду! Что бог делает, делает к лучшему!..» А потом туда как шлепнется граната! Когда дым рассеялся, на пеньке все осталось в целости, только от господина фельдкурата не нашли даже пуговички. Так что кому с чем не разминуться, тому того не миновать. Уж если нам суждено попасть в плен, значит быть нам в плену».

Между тем они подошли к деревне. Второй солдат пополз на четвереньках к ближайшей хате, а Швейк успокаивал кадета: «Я вам, господин кадет, наварю постного супа и положу в него побольше чесноку. А на живот горячий кирпич положим!» Когда солдат вернулся и доложил, что русских в деревне нет, они подошли к хате и забарабанили в окно. Отворила какая-то старуха, которая, увидев солдат, в ужасе принялась кричать: «Ничего нема, пан, ничего! Москали забрали!» — «Москали давно были?» — осторожно спросил кадет. «Недавно, — заголосила баба, — утром были, потом назад пошли». — «А сортир есть?» — «Нема, пан, нема, москали забрали!»

«Погоди, баба, сами посмотрим!» — оттолкнул ее Швейк и ввалился в хату. Большая печь дышала жаром, на лавке лежали приготовленные, чтобы в нее поставить, хлебы. Швейк отворил дверь в кладовку и его сердце подпрыгнуло от радости: в плетеных корзинках белели груды яиц, с потолка свисал окорок, возле него — нарезанное длинными полосами свиное сало и крендели сухой домашней колбасы. Старуха рьяно увещевала: «Бедные люди, бедные, москали забрали!..» — «Брось трепаться, матушка! — сделал ей дружелюбное предупреждение Швейк. — Мы уже эту песенку знаем… Господин кадет, извольте пройти дальше. Тут у этой ведьмы в кладовке целая бакалея!»

«Слушай, бабка, — обратился Швейк к старухе, — мы тебе заплатим. Либо по-хорошему, либо по-плохому… Ты что, чтоб тебя нелегкая! — даже нашего пана кадета не хочешь пустить? Смотри!» Швейк вытащил из ножен штык и приставил его бабке к горлу. Старуха завизжала, в ужасе попятилась назад и стала униженно просить дальше. В горнице, беспрерывно лепеча: «Пан капитан, пан капитан…», бабка схватила кадета за руку — поцеловать. «То-то, старая, теперь ты мне больше нравишься, — и Швейк благосклонно похлопал ее по плечу, — так и надо солдат почитать!» Кадет достал деньги, бабка принесла хлеб, вскипятила молоко и откуда-то вытащила кусок вареного копченого мяса.

Швейк заварил кадету крепкий чай без сахара, потом уложил его на полати, заменявшие постель, укрыл старухиным кожухом, и Биглер, у которого после горячего чая боли в животе поутихли, сразу заснул. А Швейк с товарищем принялись за хлеб и мясо. Бабка поставила хлебы в печь и вышла. Солдат, пережевывая огромный кусок, рассказывал Швейку: «Мясо что надо! Посолено и прокопчено в самый раз. Возле костей, правда, уже немного попахивает, но это неважно. Самое лучшее, друг, когда мясо коптишь на опилках, а топишь можжевельником. Ну, прямо объедение получается!» — «Мясо, оно есть мясо, его и собака любит!» — ответствовал Швейк.

«Был, брат, у меня один знакомый, пан Краус по фамилии. Однажды невеста поднесла ему к именинам сенбернара величиной с годовалого бычка… Пан Краус прямо-таки горькие слезы лил, когда мне потом рассказывал, как его квартирохозяйка перестала с ним разговаривать, а утром отказала ему от квартиры, потому что пес всю ночь выл и все соседи безбожно лаялись. Ну, накинул он ей десятку в месяц и все же упросил, что-де будет брать пса к себе в комнату, чтобы ему не было скучно. Словом, взял он его на ночь к себе. А утром приходит дворник — у соседей под ними, оказывается, промок потолок. Не затащили ли они, часом, в комнату корыто? Да и хозяйка тут еще говорит, что убирать за этой псиной не станет и жрать ей тоже ничего не даст.

Идет тогда пан Краус к мяснику, что торгует кониной, и покупает для собаки сосисок и ливерных колбасок. Накупил он их сразу на два золотых — восемьдесят штук, к этому полбуханки хлеба, и в обед принялся сам кормить свою собаку. Дал он ей сожрать все, что принес, но когда вечером пан Краус вернулся из конторы, собака уже выла с голоду. Тогда он идет к этому мяснику снова и покупает ливерных колбас на десятку. Мясник было хотел отправить ему это на дом с подмастерьем, но пан Краус отказался. Тогда он ему говорит: «Вы, говорит, уважаемый, не сомневайтесь, мальчонка не проболтается. Где изволите ресторан держать? Вы, видать, «свиные пирушки» по старому обычаю устраиваете. Так я вас могу зимой такими колбасками снабжать каждый день. Потому как лошади часто ноги ломают!»

На другой день утром Швейк вместе с товарищем занялся колкой дров. Чуточку поработав, Швейк обратился к напарнику: «За что бы человек ни взялся, что бы ни делал, а выгорит дело единственно, если есть благое намерение!.. Вот, к примеру, был в одном городе староста… Вызывают его раз к окружному начальнику, чтобы значит община приготовилась встречать его величество. Пан староста приказал строить триумфальные арки, а сам давай сочинять надпись. Надпись к арке приколотили ночью и завесили покрывалом. Государь император приехал, городовой сдернул покрывало, и люди читают замечательную надпись: «Благословен наш бог отец и сын! К нам едут Франц-Иосиф господин!»

Сильно это государю императору понравилось, и староста получил на память золотые часы и золотой крест «За заслуги» с короной… Потом, когда он уже очень состарился, выбрали опять же городским старостой его сына. Примерно через год зовут того сына к окружному начальнику и тоже велят готовиться к встрече его величества. Покупает тогда сынок тоже полотна, собственноручно малюет надпись, прибивает и завешивает ее покрывалом. А папаше — ни гу-гу!.. И вот едет государь император. Городовой сдернул покрывало и на триумфальной арке красуется надпись: «Молись за нас, пресвятая мать! Едут к нам император опять!» Потом этого старосту сместили и вкатили ему четыре месяца за государственную измену и оскорбление императорской фамилии».

«Говорят, государь император не знает по-чешски», — подал голос солдат. «Царствовать, брат, — хлопот не оберешься, — взял императора под свою защиту Швейк. — Не приходится удивляться, если иной раз выйдет какая промашка. Как однажды: спрашивает он где-то в Моравии старосту: «Урожай в этом году хороший?» А староста, мужик неотесанный, отвечает: «Рожь, говорит, ваше величество, хорошо уродилась, пшеница замечательная, а вот картошка, так та совсем г… о!» Запомнил государь это выражение. Через неделю приезжает в Пршеров и видит, что его встречает мало детей. «Ваше величество, — оправдывался учитель, — половина детей больна…» — «Ich weiss, я знаю, — закивал головой государь, — совсем г…, совсем г…».