Эрлан. Горец с багажом: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Зависит от компании, — произношу спокойно.

В его глазах мелькает искра — знакомая, раздражающая. Он ловит мои реакции, как раньше ловил мои движения в постели. Я знаю это чувство: наблюдение, оценка, попытка заглянуть вглубь, куда посторонним вход запрещен. Антон посторонний.

— Значит, сейчас некомфортно? — тихим голосом интересуется, склоняя голову на бок. Его взгляд цепкий, раздражающий до безумия. Удивительно, что раньше на подобное не обращала внмиания, считала, он просто хочет быть в курсе моих чувств.

— Не обязана тебе отвечать.

Слышу смешок. Антон расслабляется и мягко улыбается, словно хочет меня расположить к себе. Качает головой и не скрывает того, что забавляется ситуацией. Он всегда умел меня читать по дыханию, по паузе, по тому, как я отстраненно смотрю или стискиваю пальцы. Я для него открытая книга, и сейчас очень хочется закрыться и повесить замок.

— Ты на взводе, — говорит так уверенно, будто читает новый абзац. — Удивительно. Обычно ты реагируешь спокойнее.

— Ты забыл, как именно я реагировала. Ты видел только то, что хотел видеть.

Антон двигается ближе ко мне, сокращая между нами расстояние, словно пытается стереть все одним движением. Хочется отодвинуться подальше. Я чувствую запах его парфюма — терпкий, знакомый, взрывной. С каждым вдохом этот запах проникает внутрь, насыщается мою кровь. Мне хочется отстраниться, но ноги не слушаются.

— Я ничего не забываю, Наташа, — тихо произносит он. — Просто пытаюсь понять…

— Что?

— Ты злишься из-за моего приезда или из-за того, что наши отношения не закончились?

Его вопросы как пощечины. Мне хочется огрызнуться, съязвить как-то и за иронией скрыть свою растерянность. Мелькают воспоминания: его руки на моих бедрах, его дыхание у моей шеи, бесконечные обещания, в которые я верила как в молитвы. Предательство. Оскорбления. Ночами — его тело, утром — его равнодушие.

Ставлю чашку на ближайший столик, скрещиваю руки на груди, будто пытаюсь закрыться. Понимаю, слишком мало времени прошлом, чтобы совсем-совсем не реагировать на Антона. Может кому-то удается за раз все перечеркнуть, мне нужно время. И клин клином.

— Мы закончили, Антон. Мы поставили точку в тот момент, когда ты мне изменил.

Антон медленно наклоняет голову, его снисходительный взгляд заставляет меня сжать зубы. Через мгновение взгляд меняется, в нем нет ни злобы, ни вины — только та самая опасная уверенность, из-за которой женщины с ума сходят.

— Нет. Мы её так и не поставили, — произносит он мягко. — Ты просто убежала.

Под ногами качается земля. Или у меня внезапно ноги потеряли устойчивость. Когда пытаешься поставить точку, обстоятельства насильно пытаются нарисовать запятую. Губы растягиваются в улыбку, за которой я скрываю все, что Антону не следует знать.

Я чувствую, как вдоль позвоночника бегут мурашки. Кажется, я снова стою на краю, и если проявляю слабость, прогнусь под очарование Антона, я вновь окажутся там, где была слабая.

— И если ты действительно хочешь поставить точку… — он почти шепчет, — скажи мне это глаза в глаза. Не убегай.

Слова Антона висят в воздухе, как сладкий, удушливый дым. «Не убегай». Как будто все эти месяцы я не жила, а просто отсиживалась в кустах, ожидая его разрешения прекратить паническое бегство.

Ирония поднимается из-под слоя зажатости и настороженности, горькая и спасительная. Она выжигает растерянность, оставляя после себя холодный, острый осколок. Я медленно разжимаю скрещенные на груди руки, опускаю их и смотрю ему прямо в глаза. Те самые глаза, в которых когда-то тонула, а теперь вижу лишь хорошо отрепетированный спектакль.

— Глаза в глаза? — мой голос звучит тихо, почти задумчиво. — Хорошо, Антон. Слушай внимательно, раз уж чтение мыслей у тебя сегодня не срабатывает. Точку ставят оба. Один может хоть сто лет рисовать в воздухе каллиграфические запятые, но если второй взял и ушел, не оглядываясь — это и есть точка. Самый жирный в мире восклицательный знак. Ты просто опоздал ее увидеть.

Я делаю шаг вперед, не сокращая, а наоборот, утверждая дистанцию. Запах его парфюма теперь кажется не взрывным, а приторным, как дешевые духи в лифте.

— Ты хочешь понять, злюсь ли я из-за твоего приезда? — продолжаю я, и губы сами собой растягиваются в улыбку, лишенную всякой теплоты. — Я не злюсь. Я испытываю легкое недоумение. Как к бельевой моли, которая объявилась спустя сезон, считая, что ее тут ждали. Меня бесит твоя наглость, да. Бесит это позерство — приехать, встать в красивую позу и требовать финальных титров, как будто наша жизнь была блокбастером, а не низкобюджетным фарсом, где ты постоянно путал партнерш по сцене.

Я вижу, как дрогнула мышца у него на скуле. Хорошо. Пусть видит не рыдающую жертву, а циничную стерву, которой он и помог родиться.

— Наши отношения закончились не тогда, когда ты изменил, — говорю я, и каждое слово падает, как камень. — Они сдохли гораздо раньше. Ты просто был слишком занят собой, чтобы заметить трупный запах. А я была слишком глупа, чтобы перестать его дезинфицировать иллюзиями. Так что спасибо той… как ее… Лере? Кате? Неважно. Она просто поставила последнюю точку в уже готовом тексте. За что ей, кстати, отдельное спасибо. Сэкономила мне кучу времени.

Антон молчит. Его уверенность дала первую трещину, и сквозь нее проглядывает что-то недоуменное, почти обиженное. Он не ожидал такого тона. Ждал слез, истерики, слабости — всего того, что давало бы ему власть, возможность «простить» или «утешить». Не ожидал холодного, отполированного сарказма.

— Ты изменилась, — наконец произносит он, и в его голосе звучит странная нота — не упрек, а скорее констатация факта, который его… разочаровывает.

— О, боже, — я притворно-восторженно поднимаю брови. — Наблюдательность! Это новое слово в твоем лексиконе. Да, Антон, изменилась. Сгнившее — выбрасывают. На его место ставят что-то новое. Это и называется — жизнь. А не бег по кругу в одной и той же вонючей клетке.

Внутри все дрожит. Этот раздрай, это противоборство: яростное желание выплеснуть ему все в лицо и тут же сжаться в комок от старой, унизительной боли. Он — как тот якорь, который не отцепить. Не потому что он ценный, а потому что он намертво врос в днище корабля, стал частью его конструкции. Его можно ненавидеть, можно пытаться забыть, но факт его существования в моей истории отменить нельзя. Он — по умолчанию. Фон, шум, ошибка, с которой придется жить. И самое мерзкое — где-то в потаенных глубинах все еще живет та девочка, которая на его улыбку отвечала учащенным пульсом. Эту девочку хочется придушить.