Мы разложили перед собой коробку с акварельными красками и набрали воду в небольшую фарфоровую чашечку с устойчивым дном. Даша макнула кисть в воду и замерла, не зная, с чего начать.
– Любишь рисовать красками? – поинтересовалась я, чтобы немножко отвлечь её от волнения.
– Люблю, – кивнула она, осторожно касаясь бумаги самым кончиком беличьей кисточки. – Но мадемуазель говорила, что это пустое. Что благородная девица должна заниматься музыкой и языками. А я терпеть не могу пианино.
– Мадемуазель много чего говорила, – усмехнулась я, мысленно желая нахалке Леру забыть про работу гувернанткой. Это совершенно не её. – А что именно тебе бы хотелось рисовать? Людей, животных или натюрморты?
Даша призадумалась, выводя на папенькиной шинели серые разводы.
– Не знаю... – протянула она. – Просто нравится. А знаете, Ольга Георгиевна, Марья Фёдоровна рассказывала, что маменька очень любила живопись.
Я замерла, боясь одним неосторожным словом спугнуть откровенность девчушки.
– Расскажешь о ней?
Дочь Строганова пожала плечами, не отрываясь от рисунка:
– Я её почти не помню. Мне три года было, когда она... когда её не стало. Помню только, что тёплая и светлая была. И пахло от неё хорошо – цветами. Марья Фёдоровна говорит, я больше на неё похожа, чем на папеньку.
Сердце болезненно сжалось и заныло. Как же я её понимала!
Своих папу и маму я тоже не знала. Будучи ребёнком, я заваливала воспитателей вопросами, может быть они что-то знали про моих родителей? Однако те лишь качали головами и отмахивались, мол, они оставили тебя на капустной грядке. Там мы тебя и нашли. А будучи постарше я как-то уже смирилась с тем, что никогда не узнаю правду.
– Это хорошо, – мягко сказала я, выныривая из неприятных воспоминаний. – Значит, маменька всегда с тобой. В твоих глазах и в улыбке.
Даша подняла на меня взгляд и доверчиво улыбнулась:
– А папенька как-то сказал, что я такая же упрямая, как она была.
Мы обе рассмеялись.
Раскрашивали до вечера, тщательно прорабатывая каждую деталь. Даша выбрала для папенькиной шинели серый цвет, для платья девочки – голубой. Небо вышло ярко синим, а посередине красовалось огромное солнце с толстыми лучами.
– А здесь подпишем, – предложила я, когда рисунок был готов. – Как на настоящем лубке. Что напишем?
Даша задумалась, наморщив лоб. Потом просияла:
– Любимому папеньке от дочки Даши!
Девочка старательно вывела печатные буквы, и мы оставили лубок сохнуть на столе.
– Завтра утром подарим, – пообещала я, укладывая девочку спать. Рассказала ей про борьбу со злобной колдуньей Бастиндой, которая пятьсот лет не прикасалась к воде и лишь когда Даша уснула, я направилась к себе.
Утро началось с неожиданной новости. Перед завтраком горничная передала распоряжение: его превосходительство ждёт Дарью Дмитриевну и Ольгу Георгиевну в столовой.
Даша осторожно взяла высохший лубок за уголки и мы вдвоём направились по коридору.
Дмитрий Александрович сидел во главе стола, при параде – мундир застёгнут на все пуговицы, волосы причёсаны. Вид у него был немного напряжённый, будто он и сам не до конца понимал, зачем затеял этот семейный завтрак.
– Доброе утро, – кивнул он нам, жестом приглашая садиться.
– Доброе утро, папенька, – чинно ответила Даша, но в её голосе дрожал едва сдерживаемый восторг. – У меня для вас подарок. Позвольте показать?
Глава 20
Строганов удивлённо перевёл взгляд на меня, стоящую за спиной Даши, и я энергично закивала, прижав к губам указательный палец.
Пускай девочка справится сама. В конце-концов, это её папенька.