Ее уважение к неустрашимому киммерийцу пропало. Она не знала такого слова, как “Джигало”, но ситуацию понимала достаточно хорошо. Ее отношение к Конану усугублялось еще и тем, что тот, казалось, не сопротивлялся статусу “любовника королевы”. Ни один настоящий мужчина, достойный этого имени, думала она, не пал так низко бы, чтобы довольствоваться таким положением. Опыт еще не научил ее, как научил Конана, принимать навязанные условия, если нет возможности их изменить.
Поскольку Конан был единственным человеком в этом городе, кого она могла бы назвать своим другом, Чабела совсем пала бы духом, если бы Конан в редких нескольких случаях, когда их никто не видел, не подмигивал ей. Это подмигивание значило — по крайней мере, она надеялась что так — “Смелее, девочка! Мы еще выберемся отсюда!”
С другой стороны, даже Чабела должна была признать, что королева Нзинга была великолепная женщина. Девушка старалась представить себе их поведение в постели, однако, при ее деликатном воспитании, ее знаний для этого недоставало. Она не могла предположить, что блестящая львица Тамбуру, будучи повелительницей народа, в спальне была лишь рабыней Конана.
Для королевы Нзинги это было тоже что-то новое. Ее опыт, и вся культура ее королевства предполагали, что женщина является естественным повелителем мужчины. Сотни королев правили до нее с Трона из Слоновой Кости. Все они притесняли и помыкали своими мужчинами, используя их в качестве слуг и машин для получения удовольствия и продолжения рода, сбрасывая со счетов, когда те заболевали или уставали. Так вела себя и она.
Пока гигант не вошел в ее жизнь, она с легкостью управляла мужчинами. Но Конаном нельзя было управлять: его воля была крепче стали, он был даже выше и сильнее ее. В его могучих руках — амазонка познала удовольствие, никогда ранее не испытанное. Она стала ненасытной в своих желаниях.
Она также стала легко ревновать Конана ко всем женщинам, которых он знал до нее. О них он, однако, ничего не говорил, игнорируя ее вопросы. В таких делах Конан проявлял грубое благородство, как она не умоляла и не терзала его, он оставался безмолвен, со слабой улыбкой на губах.
— А что ты скажешь об этой толстой, маленькой девчонке, которую поймали вместе с тобой? — требовала Нзинга. — Она была твоей любовницей, да? Ты находил ее мягкое, ухоженное тело желанным, не так ли? Более желанным, чем Нзинга?
Глядя на нее в моменты страстной ненависти, с пылающими глазами и дрожащими эбонитовыми грудями, Конан должен был признать, что со времени своей первой любви, Черной Пантеры, он не встречал женщины прекраснее Нзинги. Но теперь, когда он знал о ревности к Чабеле, он должен быть осторожнее, чрезвычайно осторожен. Он должен найти возможность рассеять это подозрение, иначе пострадает Чабела. Нзинга была способна отдать приказ размозжить голову любому, мужчине или женщине, вызвавшему ее гнев.
Конан старался сделать все, что было в его силах, чтобы хоть немного облегчить жизнь Чабелы. Теперь, однако, он не мог делать даже этого, чтобы не привлечь внимания Нзинги.
— Чабела? — зевнул он. — Я едва знаю это дитя. Она высокородная зингаранка, а этот народ придает преувеличенное значение девственности. Если бы я любил ее, то она была бы не здесь.
— Что ты имеешь ввиду?
— Она покончила бы с собой, как они это делают на родине.
— Я не верю тебе! Ты стараешься защитить...
Конан схватил Нзингу в могучие объятия, опрокинул ее спиной на подушки и стал неистово целовать влажные губы. Только так можно было победить ее плохое настроение. В нынешней ситуации это был единственный выход заставить ее забыть о ревности...
Несколько дней прошли без происшествий. И вдруг...
Нзинга нежилась на подушках в своем серале или интимных апартаментах. Два дня назад перед белой рабыней Чабелой была поставлена тяжелая, изматывающая задача. Приказания отдавались на глазах у Конана. Нзинга позаботилась об этом, тщательно спланировав наблюдение за ним.
Зная о внимании королевы, Конан надел маску безразличия, хотя он внутри кипел, видя такое обращение с пленной принцессой.
Не сумев ничего узнать от Конана, Нзинга задумала разыграть финальную сцену, рассчитывая, наконец, узнать настоящие чувства Конана. Она объявила маленький праздник для нескольких ее приближенных амазонок-офицеров, могучих, сурово выглядевших, иссеченных шрамами женщин, в некоторых, по мнению Конана, было столько же женственного, сколько в боевом топоре.
Во время праздника Чабела исполняла прихоти своей хозяйки и ее гостей. Когда она разливала вино, одна из амазонок толкнула ее ногой. Вскрикнув от неожиданности, Чабела потеряла равновесие и опрокинула кувшин вина, обрызгав нескольких гостей. Одна из них, могучая амазонка по имени Тута, вскочила с бранью на ноги и с ужасной силой ударила провинившуюся рабыню ладонью по лицу. Девушка рухнула на земляной пол.
В глазах амазонки вспыхнули искры садистского удовольствия: вид съежившейся нагой девушки, казалось, добавил ей ярости. В мертвой тишине она приблизилась к рабыне, как пантера подкрадывается к своей жертве. В одной руке она сжимала остроконечный бронзовый кинжал.
В комнате было тихо, слышно лишь было, как блеснувшее в свете факелов лезвие с шипением покинуло ножны. С лицом, ставшим кровожадным, Тута наклонилась над рабыней и занесла кинжал.
Как загипнотизированная глядела Чабела за приближающимся оружием. Она знала, что надо вскочить и бежать, даже если ее все равно поймают. Но ужас и беспомощность положения отняли у нее силу ног, так что она лишь могла безнадежно смотреть. В следующее мгновение лезвие войдет в ее полную грудь.
Но тут амазонка застыла, как будто ее запястья сжали тиски. Подавляющая сила могучих рук парализовала ее, как до этого ее приближение парализовало Чабелу. Клинок выпал из ее рук, ударившись о пол со слабым металлическим звуком. Приподняв ее одним могучим движением, Конан швырнул полупарализованную женщину в дальний угол зала. ,
Конан прекрасно осознавал, к чему стремилась Нзинга. Он не мог позволить умереть дочери короля Федруго. С другой стороны, он понимал, что Нзинга сочтет такое вмешательство подтверждением своих подозрений и обратит свою ревность либо на одного из них, либо на обоих. Он выдавил улыбку.
— Конечно королева Тамбуру не столь расточительна, чтобы позволить убить свою рабыню за несколько капель вина, — сказал он улыбаясь насколько можно любезно.
Королева Нзинга смотрела на него холодно и невыразительно. Затем она сделала знак Чабеле, которая вскочила с пола и выбежала из комнаты. Напряжение спало. Конан вернулся на свое место. Чаша вина снова пошла по кругу, возобновилась застольная беседа.
Конан надеялся, что острый момент прошел. Он постарался утопить свои тяжелые мысли в сладком вине. Он не мог не заметить, что Нзинга время от времени смотрела на него сурово и задумчиво.
Как только Чабела вышла из зала, могучие черные руки подняли ее и быстро понесли. До того, как она успела закричать, ей вставили и закрепили веревкой кляп. А затем на голову натянули мешок. Руки связали за спиной. Ее быстро понесли по коридорам и лестницам в ту часть дворца, о которой она ничего не знала. Наконец, ей развязали руки, чтобы снова привязать над головой к медному кольцу, висевшему на цепи, свисавшей с потолка. После этого ее оставили одну.
После остановки кровообращения в руках, боль в руках пропала, но руки онемели. Она слабо стонала в тихой комнате, моля, чтобы Конан узнал о ее положении.
Но Конан сам в этот момент нуждался в помощи. Он лежал на ковре в обеденном зале, глаза его были закрыты, и он храпел, как далекий гром. Хотя он выпил весьма умеренно, его вдруг охватила неожиданная слабость. Он подумал, с усилием собравшись с мыслями, что, вероятно, Нзинга что-то подсыпала ему — но прежде, чем он успел что-то предпринять, его охватил столь глубокий сон, что и землятресение не смогло бы его разбудить.