Наблюдения, которые дают возможность двигаться по пути познания мозга, абсолютно необходимо проводить с соблюдением приоритетов — лечебных и диагностических. А также — с соблюдением всех возможных этических норм. Иными словами, всегда действовать только во спасение. И в то же время максимально рационально организовать наблюдение, с учетом индивидуальности болезни и наиболее высокого уровня современной технологии в медицине. Конечно, здесь еще более важно, чем всегда в науке (да и в жизни!), правильно сформулировать задачу, просчитать все, что поддается просчитыванию, — и в то же время не упустить ничего, на первый взгляд, может быть, маловажного. Нет маловажного в наблюдениях мозга человека.
Клиника нашего Института мозга человека — особая клиника… В связи с глобальной задачей института — изучением мозга человека — как минимум нужно было иметь возможность приблизиться (в буквальном смысле) к живому, работающему, думающему мозгу. Инвазивные исследования как основа микрокартирования мозга проводятся у тех лиц, которым прямой приборный контакт с мозгом показан в связи с их заболеванием, для диагностики и лечения. Неинвазивные исследования (ПЭТ) проводятся по таким же показаниям, но частично осуществляются и на волонтерах.
В клинике с нейрохирургическим и неврологическим отделениями делается практически все, что должны осуществлять отделения такого профиля. В них поступают больные с многообразием неврологических проявлений; используется консервативное лечение или операции, в зависимости от характера болезни. Но в отличие от других неврологических и нейрохирургических отделений в нашу клинику поступают и те больные, которым другие клиники отказывают. Потому что у нас реализуется и то, что является результатом наших фундаментальных исследований. Так, очень задолго до того, как с помощью неинвазивной техники была показана распространенность представительства речевых зон в мозге человека, в результате изучения этого вопроса с помощью инвазивных приемов была с успехом использована техника лечебной электрической стимуляции мозга для восстановления речи при ее утрате из-за поражения так называемых классических речевых зон. Клиника принимает больных с полным перерывом спинного мозга, больных с нарушениями зрения и слуха. И это не все виды поражений головного и спинного мозга, при которых именно мы нередко уже можем оказать помощь…
О применении в нашей клинике техники лечебной стимуляции при поражениях головного и спинного мозга, зрительного и слухового аппаратов говорится подробно в специальной книге (см. примечания в конце), а также в соответствующей главе данной книги («ЛЭС»). Вернитесь, пожалуйста, к с. 57 настоящей книги. Там речь идет о «почти Цицероне». А теперь — к с. 59–60, к описанию трагической судьбы юноши, вернувшегося с войны. В первом случае все пошло иначе, чем предписано учебниками. Читатель, дорогой, пожалуйста, найдите минутку, посмотрите вновь заодно и данные по лечебной стимуляции зрительного и слухового нервов. Теперь уже с позиций характеристики института и его клинических возможностей.
В клинике для лечения заболеваний мозга и нарушений органов чувств (зрения) используются также пептиды, что делается прежде всего на основе наших и некоторых других работ[61].
Осторожно нащупываются пути повышения эффективности эмбриотрансплантации и эмбриоимплантации при болезнях головного и спинного мозга. По трансплантации эмбрионального мозга в мозг больных и в другие области организма больного человека в Институте мозга человека накоплен хотя еще и относительно небольшой, но все же опыт такого рода, который дает основания говорить о перспективности этого метода для лечения болезней мозга и нервной системы[62]. И одновременно с общей тенденцией, отраженной в научных публикациях, эта методика позволила наблюдать отдельные результаты, поражающие своей неожиданностью.
Несколько общих соображений об отдельных случаях. Всегда хочется получить подтверждение уникальным наблюдениям, прежде чем о них говорить в серьезной научной прессе. Но жизнь в науке учит не только осторожности. Она обязательно должна учить и умению видеть. В эксперименте на животных, особенно низших — и, что греха таить, высших, — то, что не укладывается в предвзятую идею, иногда просто изымается. И фигурально, и буквально. На самом деле — нельзя! Правдивость в науке — в том, чтобы не умолчать и о тенденциях, и об отклонениях. А в науке о человеке «изымать» — ну ладно, не принимать во внимание — и неумно, и просто опасно. Нельзя при дискуссии по поводу операций обойти стороной осложнения, пусть даже очень редкие и, казалось бы, не связанные с данной ситуацией. А почему тогда не рассказать, пусть в письмах в редакции журналов, пусть в научно-популярной литературе, о действительно невероятных… удачах?!
Такими удачами в опыте имплантаций эмбриональной ткани у нас на сегодня могут считаться по крайней мере два случая (не учитывая то, что «похоже»). Над ними, пусть даже ни завтра, ни послезавтра они не повторятся, обязательно надо задуматься не меньше, чем над неудачами.
У некоторых больных при эмбриоимплантации эффект настолько поражал полнотой исчезновения по крайней мере ряда проявлений заболевания, что, с одной стороны, ему непросто было поверить, а с другой стороны, эффекты были так надежно зарегистрированы, что результат просто необходимо было тщательно анализировать, стремиться понять, почему такое возможно… Я беру эти сведения из работы И. М. Акимовой, Ф. А. Гурчина, Л. А. Мелючевой, Н. Ю. Королевой[63] и из совсем «свежего» наблюдения И. М. Акимовой, Ф. А. Гурчина и И. Д. Столярова (устное сообщение И. М. Акимовой).
Неожиданность первая. Больная А., 20 лет, с не поддающейся обычному фармакологическому лечению эпилепсией (идиопатическая, генерализованная форма). На момент поступления в клинику — статус миоклонических абсансов с периодическим модулированием сознания, дисфорические состояния и еженедельные судорожные приступы. Отмечаются пограничные изменения личности и снижение когнитивных функций. Была осуществлена трансплантация эмбриональной мозговой ткани. Приступы прекратились, уменьшилось количество дисфорических состояний. Отмечено улучшение в когнитивной сфере. Грубо измененная до трансплантации ЭЭГ полностью нормализовалась вскоре после операции. Такого не бывает на ЭЭГ при эпилепсии, скажет любой профессионал. Нет, все на ЭЭГ, даже если приступы исчезли (а здесь именно такой случай — учтем, что наблюдение кратковременное, не будем считать его выздоровлением), должно или сохраниться, или нормализоваться медленно, очень медленно, иногда это продолжается годы! Оказывается, бывает иначе.
Неожиданность вторая. Больной Г., 43 лет. Диагноз: эпилепсия, предположительно связанная с арахноидитом головного мозга. Головные боли, приступы тонических судорог правой руки. Ситуация аналогичная, но здесь речь идет о нормализации иммунологических показателей, грубо измененных до операции, почти сразу после операции (через 9 дней). В это мне, наверное, легче поверить. Прежде всего потому, что от моего личного опыта иммунология дальше.
Не возмущайтесь, читатель, по поводу этих примеров («Ах, как это неубедительно, несерьезно — один, два случая»), не упрекайте в неосторожности или в принятии желаемого за действительное. Я совсем не утверждаю, что нейротрансплантация приводит к нормализации эпилептической ЭЭГ и к нормализации иммунного статуса. Нет. Приведенные примеры свидетельствуют только о том, что такая нормализация может произойти. Безусловно, я заранее согласна, что все это статистически недостоверно. Пишу об этих примерах потому, что анализировать нужно все: и статистически вероятную направленность сдвигов, и отдельные (а может быть, закономерные?) неудачи, и обязательно — пусть уникальные, но явно «выпадающие из ряда вон» позитивные эффекты и удачи.
Мне случилось много лет работать с очень хорошей помощницей, у которой оказалась медленно растущая доброкачественная опухоль мозга. Тогда не было ни КТ, ни МРТ, ни другой великолепной диагностической техники. У Лидочки болела голова — все сильнее и сильнее. Я снимала ее ЭЭГ с первых головных болей и до дня операции. И эта одна (!) больная не только «уложила» в моей голове все различия ЭЭГ-характеристик опухолей мозга, но и помогла преодолеть мнение консилиума специалистов, уверенных в злокачественной природе опухоли и возможности помочь только паллиативной операцией. Я была в операционной, уточняя место расположения опухоли; великолепный нейрохирург И. С. Бабчин удалил менингиому именно оттуда, где ей и надлежало находиться по данным динамики ЭЭГ, а Лидочка, теперь уже такая же немолодая, как и я, живет до сих пор.
Вам, может быть, покажется, читатель, что я этим примером хочу ретроспективно прославить свое диагностическое умение? Кстати, я этот пример как-то раз уже приводила. Нет, здесь он нужен не как моя защита, а как защита ценности отдельных уникальных наблюдений.
Так, в частности, для изыскания путей предупреждения таких массовых инфекций, как грипп, исключительно важно все: изучение природы вируса, его происхождения, реакции организма и т. д., и т. п. И наверное, не менее, если не более, важно исследовать, почему из года в год некоторая часть популяции этой инфекцией, при всей ее вариативности, не заражается (или не болеет явно). Конечно, это исследуется. Но, по моим наблюдениям, реальной пользы от этого пока нет, как мало ее вообще у нас в профилактике гриппа. А кажется, что путь, о котором я пишу, никак не дорога в никуда, по контрасту с многими исследованиями гриппозного вируса.
Из года в год — и тогда, когда в клинике работал отдел нейрофизиологии человека ИЭМ, и тогда, когда клиника стала опорой Института мозга человека РАН, в известной мере определив уникальность этого учреждения в системе АН, — периодическая отчетность, как и полагается, базировалась на статистике. Здесь мы — как и все, только, может быть, наш «репертуар» несколько шире из-за взаимодействия с теоретической частью Института мозга. Так что, пожалуйста, простите экскурс в описание значения и подчеркивание необычных, неожиданных позитивов…
Теперь — собственно к Институту мозга человека. Его научный потенциал связан с успехами в двух основных научных направлениях:
I. Мозговая организация мыслительных и эмоциональных процессов и состояния сознания.
II. Оптимизация диагностики и лечения болезней мозга и нервной системы.
Вот это-то второе направление и явилось для института не только базисным («нельзя исследовать, не принося пользы»), но и в большей мере структурно-формирующим.
Действительно, для решения задач первого направления необходимы и достаточны лаборатории нейрофизиологической (в том числе и ПЭТ) направленности. Второе направление, без успехов которого не может жить первое, безусловно, требует организации и использования всех тех методических подходов, которые определяют современный уровень диагностики и лечения болезней нервной системы. Отсюда, как вполне понятно, и витальная необходимость всех десяти лабораторий института. И сожаление по поводу того, что нет сейчас средств для создания еще лаборатории магнитно-резонансной томографии. Она очень важна для диагностики тех больных, при исследовании которых (и при дополнении этих работ исследованием волонтеров) также получают данные о мозге человека, которые легли и ложатся в основу первого и второго прорывов в изучении мозговой организации собственно человеческих функций в XX веке[64].
Лаборатории института, подчиненные его основным задачам, создавались не так, как в многопрофильных институтах университетского типа. Принцип организации лаборатории там, если все разумно, базируется на двух основных позициях.
1. Жизнь настойчиво заставляет заняться какой-то проблемой — и адекватный времени, умный директор ищет человека, который бы за такую проблему взялся. Такое происходит, но не часто, особенно сейчас. И ставок нет, и оборудования нет (денег нет!!!). Есть только целесообразность, важность создания такой лаборатории.
2. Внутри большой лаборатории (отдела) сформировалось новое перспективное направление, а все остальное, необходимое для формирования лаборатории, хотя, может быть, и не полностью, есть. Умный директор формирует на этой основе лабораторию. Не буду объяснять, почему умный и чем это хорошо. Кто близок к этой ситуации — знает, остальные, знакомые с многообразием значения формулировки «человеческий фактор», поймут.
В Институте мозга человека формирование лабораторий жестко подчинено решению главной, своего рода суперпроблемы — изучению работающего, думающего, здорового и больного мозга человека.
Лаборатории используют в прямом или косвенном изучении мозговых механизмов нейрофизиологические, нейрохимические, молекулярно-биологические, иммунологические подходы. Приведенные выше и первая и вторая задачи формально могли бы рассматриваться как продолжение работ отдела нейрофизиологии ИЭМ АМН СССР, внесшего очень существенный вклад в то, что мы обозначаем как первый прорыв в изучении мозга человека в XX столетии, явившийся прежде всего результатом возможностей инвазивной техники. Однако сегодняшняя работа Института мозга человека идет уже в рамках второго прорыва, при использовании не только инвазивной, но и современной неинвазивной техники (ПЭТ), а также ряда дополнительных приемов в изучении деятельности и организации мозга человека. При этом уровень инвазивных нейрофизиологических исследований определяется в большой мере и накопленным опытом в этом направлении, и постоянным совершенствованием инструментального аспекта осуществления инвазивных приемов. В этом последнем случае речь идет о нашей стереотаксической технике, стоящей выше мирового уровня и позволяющей широко варьировать стереотаксические вмешательства в зависимости от клинических задач.
Здание ПЭТ, здание, построенное специально для позитронно-эмиссионного томографа, стоит рядом с нейрохирургическим корпусом, где проводятся практически все чисто нейрофизиологические исследования по первому направлению. Позитронно-эмиссионный томограф работает и на первое, и на второе направления. Дом, где он «живет», украшен наверху кольцом из камня. Кольцо — как символ томографа, его неотъемлемой части. Это кольцо нельзя не заметить. На меня оно производит впечатление, которое я могу сопоставить только с еще одним образом в моей жизни, теперь, может быть, чуть-чуть поблекшим в свете кольца. Дело в том, что тогда, когда мы впервые увидели на экране осциллографа пляшущие иголки — разряды нейронов клеток человеческого мозга, у меня возникло и остается ощущение прикосновения к таинству. Я видела эти зеленые всплески на экране так, как будто все остальное, повседневное (не экстремальное, конечно!) проходило сквозь эти всплески. Это, наверное, трудно представить себе. Как аналогию могу привести любовь — любя и особенно влюбляясь, видишь весь мир в свете этого прекраснейшего чувства, даже если оно доставляет страдания. Я также вижу кольцо ПЭТ, причем каменное, как символ, — ярче, чем реальное. Думаю, что схожее влияние оказывает оно и на работающих в ПЭТ-корпусе, и, может быть, прочтя эти строки, они осознают, что это именно так. Для меня привыкания к возможностям ПЭТ практически нет. Я знаю о них, даже, к сожалению, об отсутствии некоторых, которые сейчас появились у функционального магнитно-резонансного томографа, — и все же!..
Как абсолютно нереальным казалось мне в те далекие годы, когда начинались наши инвазивные исследования, увидеть то, что происходит в целом мозге! Как говорилось выше, уже с момента получения первых сведений о развитии новых технологий поняли мы их возможности в нашей проблеме… И какое удивительное чувство возникает, когда видишь то, что разыгрывается в мозгу человека, когда он думает! Как «долгожитель» я жила и работала еще и в совершенно других условиях, когда серийный электроэнцефалограф рассматривался как уникальное оборудование. Не претендую на значение обобщения своего видения развития физиологии мозга человека — через очарование пляшущих игл, через символическое и реальное кольца. Допускаю, что некоторые более молодые сотрудники из нейрофизиологических лабораторий и лаборатории ПЭТ идут в институт как на обычную службу… А жаль, если это так… Удивление перед чудом природы — мозгом человека, постепенно познаваемым через все развивающуюся технологию, и озаряющие мозг ученого идеи — большая, стимулирующая радость в жизни.
Нам трудно жить сейчас. Товаров стало много, соблазны и для главы семьи, и для всех ее требовательных членов резко возросли — и не всегда хочется судить тех, которые уходят «в деньги». Но пусть те, кто остается с нами, всегда знают, помнят: их мыслью, их трудом создается история познания высочайшего творения природы — мозга человека, история, которая обязательно будет иметь отражение в медицине, в технологии и в развитии общества! Нельзя упрощать соотношение мозг человека — общество людей, но и нельзя не видеть здесь взаимосвязи, взаимовлияния при (желательно) опережающей роли мозга человека. Активное использование законов развития общества возможно не только благодаря углубленному их изучению, но и путем применения знаний о мозге человека. А уж как общество, в свою очередь, влияет на мышление человека — не мне об этом писать, этому посвящено много томов и научной, и художественной литературы!
Но — опять к жизни нашего Института мозга человека. Проходят ученые советы. Каждая лаборатория отчитывается на равных правах, никто не говорит о подчиненности одной лаборатории другой. Пишется годовой отчет, где «в первых строках» указываются основные направления, а затем разномасштабно по числу строчек описывается то, что руководитель лаборатории считает важнейшим вкладом в развитие этих направлений за год, за три года, за пять лет — в зависимости от запроса Академии наук. И не потому, что ПЭТ-лабораторией руководит директор института С. В. Медведев, исследования, проводимые в этой лаборатории — и прежде всего с используемой ею техникой, — стали центрообразующими в Институте мозга человека. Именно эти исследования позволили нам войти полноправными партнерами во второй прорыв в изучении мозга человека в нашем столетии.
[61] Бехтерева Н. П., Дамбинова С. А., Корольков А. Б. и др. Указ. соч.
[62] Акимова И. М., Гурчин Ф. А., Королева Н. Ю. и др. Клиническое применение трансплантации эмбриональных зачатков мозга при заболевании эпилепсией // Физиология человека (в печати).
[63] Там же.
[64] Бехтерева Н. П. О мозге человека: XX век и его последняя декада в науке о мозге человека. СПб., 1997.