Речной князь 7: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— За лари ведь, — сказал он наконец. — Не за молву, не за хвост поджатый. Молву Давыд для красоты приплёл. За лари, Гриня. У Бориса в тех ларях дна не видать. Четверть им слаще, ведь она сама капает, а из ларя своей рукой доставать — рука отсыхает.

Гриня ехал и думал о том, о чём воеводе думать не положено.

Привыкли, думал он. Сладко жрать привыкли и мягко спать. Мыт им отцы наладили, серебро с тех пор течёт само, только подставляй шапку. Вот и верится им, что так будет всегда. Что река никуда не денется, а купец перетерпит. Наверху человек всю реку перекроил за одну весну и глядит вперёд на десять лет. А мои сидят на сундуках и делят покосы. Дальше своего носа не видят, а нос у них короткий. До ларя как раз достаёт.

Он покосился на Василько. Молодой ехал, глядя перед собой, и желваки у него ходили.

Один из троих видит, подумал Гриня. Жалко, у этого одного треть голоса и вотчина с выгон.

— Гриня, — сказал Василько. — И что теперь?

— Теперь, княже, служить, — сказал Гриня. — Валы сыпать, воинов гонять. И ждать, покуда жизнь сама князей выучит. Она выучит, она на это мастерица. Одно горько: за её науку завсегда плачено вперёд, и не теми, кто ленился учиться.

— А мыт?

— А мыт они снимут, — сказал Гриня. — Сами снимут, бегом. В тот день, когда он у ворот встанет. Только поздно будет, княже. Какая же это милость, когда у ворот стоят. Это уже откуп.

Глава 24

Из Хлынова вышли на рассвете, тремя лодками. Своя вода понесла нас вниз легко.

Я правил передней лодкой. За мной сидели Бес с Рыжим, во второй шли Кряж с двумя своими, в третьей устроились остальные лесные, Гнус и двое гребцов, которым было велено высадить нас у Горелой гривы, а лодки угнать домой. Утро стояло ясное, рукав лежал гладкий, как стол, и на всём этом благолепии одна только Гнусова душа не знала покоя.

— Нет, ты рассуди сам, Кряж, — неслось с третьей лодки. — Неизвестно сколько времени лесом идти. Девять ртов кормить. А котёл дома остался. Как такое называется?

— Правильно называется, — сказал Кряж, не оборачиваясь.

— Голодом такое называется! Я ж не большой котёл просил, я малый просил. Я бы на сухой щепе варил, бездымно…

— Бездымно ты только брешешь, — отозвался Бес из моей лодки. — Второй раз тебе говорю. Котёл в лесу — это дым. А дым — это гости.

— Да какие гости, мы покуда на своей земле!

— Вот покуда своя, сухарь и грызи. Впрок.

Гнус погоревал ещё с версту и затих — пригрелся на солнышке. Лодки шли ходко, знакомые берега бежали мимо, и голове на такой воде думалось легко. А думал я про то, что оставил за спиной, и на душе от этих дум было покойно.

Вчерашнее утро я начал с пушек.

Собрал Дубину, Бурилома да весь третий расчёт в распадке, у навеса, где отдыхало наше новое железо. Третья пушка лежала на козлах, вычищенная и смазанная, а рядом с ней лежала четвёртая, которую Микула довёл уже при мне. Два готовых ствола и оба грели бока под навесом, как мужики на печи посреди страды.

— Вот, любуйтесь, — сказал я. — Нас ищут. По протокам чужие шарятся, секреты стоят, дозоры удвоены. А два грома лежат в холодке и жир копят. Непорядок, братцы. Это пушки должны город сторожить, а не город пушки.

— Дык, — резонно сказал Дубина. — А что ты предлагаешь?

— Пойдём наверх, покажу.

Поднялись на кручу, и я поставил их над заливом, лицом к воде. Отсюда, с гребня, вся наша вода лежала как на ладони: вход в залив, плёс перед ним, дальний проход от Прорвы. Я дал им наглядеться и показал рукой.

— Гляди, что выходит. Чужой к Хлынову может прийти всего двумя дорогами. Либо сверху, от Прорвы, посуху. Либо снизу, по рукаву, с южной воды. Третьей дороги по воде нет. Так вот отсюда, где мы стоим, простреливается весь верхний подход. А вон с того плеча, — я показал вдоль гребня, на дальний выступ кручи, — видна вся южная вода, до самого поворота. Ставим на них по пушке, и всякая дорога к городу оказывается под громом. Батареей такое называется, береговой батареей. Пушка на берегу сидит и свою воду стережёт, как пёс ворота.

Дубина поглядел вниз, на залив, потом вдоль гребня, на дальнее плечо кручи. Я ждал вопросов про станок, а он вдруг крякнул и заулыбался во всю бороду.

— Эк ты завернул, Кормчий. Батарея… А я-то стою, жду, чего мудрёного скажешь. Дык это ж наша старая площадка выходит, с какой мы первую пушку пристреливали! Круг на шкворне, крестовина под ним, скобы с клиньями. Она, родимая, у меня за перешейком по сей день стоит, травой проросла, я мимо хожу и всякий раз думаю — срыть надо, а рука не поднимается. — Он хлопнул себя по колену. — Выходит, не зря не поднималась. Таких кругов я уже три срубил, два на «Разящем» ходят и не жалуются. Велика ли наука срубить ещё два.

— Она самая, Дубина. Только теперь не для пробы и не на песке. Насовсем, в кручу.

— В кручу даже лучше. — Дубина присел, поковырял пальцем дёрн, прикидывая уже своё, плотницкое. — На корабле мы под кругом кокоры дубом вязали, чтоб палубу не разворотило, вся морока в том и была. А тут под шкворнем мать сыра земля, ей ничего не сделается. Шкворневое бревно вкопаю, крестовину врежу заподлицо да землёй забью — встанет крепче чем на лодье… Площадку токмо в склон врезать придётся, уступом, чтоб пушка ровно стояла. Ну, то работа лопатная, не топорная.