Я разделил полученный остаток денег на месяцы, прикинул обычные расходы ещё раз и посмотрел на результат. Скромно. Но это были деньги, которые заработала типография. После покупки бумаги, краски, выплаты жалованья и всех остальных расходов. Я открыл книгу заказов.
На ближайшие дни работа уже была. Сегодня добавился Хлудов, чуть раньше вернулся с новым заказом прежний клиент. Дальше стояли ещё несколько фамилий. Считать всё это будущей прибылью было рано. Заказ ещё нужно выполнить, выдать и получить за него деньги. Но для другого вывода записей хватало: нынешняя загрузка не была результатом одного удачного дня.
Я прикинул, сколько типография принесёт за месяц, если будет работать хотя бы в таком же темпе. Потом уменьшил сумму. На всякий случай ещё раз уменьшил. Вот теперь цифра мне понравилась. Не размером — происхождением. Эти деньги не нужно было занимать, просить или вынимать из стоимости заложенного имущества. Их зарабатывал старый пресс в соседней комнате.
Я закрыл книги. Свечи заметно оплыли, на листе передо мной остались столбцы цифр и окончательный расчёт. Впервые долг выглядел не как бедствие, которое нужно каким-то образом пережить, а как обычный расход, который предстояло платить из заработанных денег.
Утром я разбирал расчёты по заказам. Книга лежала раскрытой почти на середине, рядом теснились расписки, лист с цифрами Климова и несколько монет. Я второй раз всё это пересчитывал потому, что одна из записей упорно не хотела сходиться с наличностью. Из мастерской доносился глухой удар пресса. Между ударами слышались голоса, звон литер и шелест бумаги.
В дверях появился Егор.
— Алексей Николаевич, князь Неретинский.
Он посторонился и ушёл. Через порог переступил Илларион Петрович. Сегодня он выглядел невыспавшимся. Хотя галстук был повязан безукоризненно, а сюртук сидел на князе как всегда аккуратно.
— Ваше сиятельство, — сказал я.
— Алексей Николаевич, — ответил князь.
— Прошу вас.
Я указал на стул.
Князь сел напротив.
— Вы мой сын, Алексей Николаевич, — сказал он, — и я хочу, чтобы вы узнали это от меня. Вчера я сделал предложение Анфисе Парамоновне. Она согласилась стать моей женой.
За дверью снова ударил пресс. Глухой толчок прошёл по стене, бумаги возле моей руки вздрогнули.
— Поздравляю вас, ваше сиятельство, — сказал я. — От всей души. И Анфису Парамоновну.
Илларион Петрович откинулся на спинку стула.
— Благодарю, — произнёс он.
Пару секунд помолчал.
— Я очень любил вашу мать, Алексей Николаевич, — сказал князь. — После её смерти прошло много лет. Я смирился с тем, что Анны нет. Смирился. Но я её не забыл.
Он вздохнул.
— Вы мой старший сын, — сказал Илларион Петрович. — Родной сын. Каким бы ни стал мой дом после свадьбы, это останется так.
— Я понимаю, ваше сиятельство.
— Я надеялся, что понимаете. И всё-таки хотел сказать сам.
Он выдержал паузу, продолжил:
— С Анфисой Парамоновной мне понадобилось время, чтобы разобраться в себе. Я старше её. Намного. Меня это смущало. Смешно, наверное, слышать такое от человека моих лет. Однако возраст от смущения, оказывается, не лечит.
Князь усмехнулся.
— Я боялся принять её расположение за большее, чем оно есть. Ей со мной интересно, она охотно меня видит — всё это ещё можно было объяснить без любви. Я и объяснял. Довольно долго объяснял. Сам себе.
Он покачал головой.
— Потом объяснения кончились. Я люблю её, Алексей Николаевич. Это я теперь знаю совершенно точно.