Я замер.
Вопрос был задан без тени игры. Без детской хитрости, без попытки разжалобить или устроить милую сценку на публику. Хина действительно не понимала, как взрослый, разумный человек собрался уйти туда, где опасно, без единственного существа, которое последнее время следило, чтобы он вовремя ел, спал и не засиживался над картами до состояния дохлой доски.
В её мире всё было предельно просто.
Я слишком много работал. Катастрофически мало спал. Постоянно забывал про обед. Хмурился над схемами, запасами и будущим поселением так, будто собирался прожечь их взглядом. Взрослые вокруг суетились, угодливо кивали, приносили бесконечные отчёты и уходили. Никто из них, по твёрдому мнению Хины, не справлялся с главной задачей: заставить меня вовремя остановиться.
Значит, эта обязанность ложилась на неё.
Я запрокинул голову и рассмеялся.
Смех вырвался сам — глухой, широкий, совершенно неприличный для сурового правителя, которого только что чинно провожал весь город. Кто-то из тележников испуганно застыл с поднятым кнутом. Кто-то лихорадочно принялся поправлять и без того идеальную упряжь. Порубежник у обочины поспешно опустил глаза, но его плечи предательски задрожали.
Я смеялся дольше, чем следовало. Настолько дольше, что под конец сам удивился этому чувству.
Хина, оскорблённая в лучших чувствах, насупилась и обиженно засопела мне в грудь.
Я снова прижал её к себе, гася остатки веселья.
— Да, — признал я, всё ещё чувствуя, как в груди подрагивает эхо смеха. — Об этом я как-то не подумал. Серьёзный просчёт.
Она тут же ухватилась за найденную брешь:
— Вот! Я же сказала!
— Сказала, — согласился я. — И всё равно тобой я рисковать не буду.
Хина подняла голову и посмотрела на меня так, будто я произнёс что-то технически невозможное.
— Рисковать? — она повторила это слово медленно, будто пробовала на вкус тяжелое, взрослое понятие. На припухшем носу всё еще блестела крупная слезинка.
— Наш манок защищает нас только близко от города, Хина, — мягко объяснил я, накрыв её маленькие кулачки своей ладонью. — Здесь Пустые из-за его зова ничего вокруг себя не видят и не слышат, они идут прямо к стенам. Но мы уходим очень далеко. Настолько далеко, что манок им уже не слышен.
Я чуть повернул голову, указывая взглядом на восток, туда, где горизонт тонул в серой мареве Руконгая.
— Там Пустые всё видят. Они голодные, злые и будут нападать на наши повозки. И когда начнется бой, мне придется драться, а не держать тебя за руку. Шальной камень, упавшее дерево — в бою всё ломается очень быстро. Я просто испугаюсь за тебя и не успею закрыть.
Девчонка на секунду затихла, переваривая услышанное. Но вместо того чтобы испугаться чудовищ, о которых я говорил, она упрямо насупилась, ухватившись за какую-то свою, совершенно иную логику.
— Значит… с тобой тоже опасно? — тихо, с искренним недоумением спросила она.
Я промолчал.
Девчонка смотрела на меня снизу вверх с такой неколебимой, абсолютной уверенностью, против которой пасовали любые карты, расчёты и все мои полторы тысячи лет горького опыта.
— Ты ж самый сильный на свете, — припечатала она. — Рядом с тобой мне ничего не может угрожать.
Вот так. Коротко и ясно. Мир в её понимании был устроен именно таким образом, а если взрослые видели в нём какие-то сложности, значит, взрослые опять всё испортили своей дурацкой логикой.
Я снова не выдержал. Но в этот раз не рассмеялся. Просто глубоко вздохнул, прижал её к себе так крепко, как позволяла осторожность, и уткнулся лицом в её волосы.
— Мне бы твою уверенность, милая, — едва слышно прошептал я и поцеловал её в макушку.
Хина всхлипла, уже тише, но рук так и не разжала.
Убедить её удалось только через час.
Не переубедить — именно убедить остаться, и разница здесь была принципиальной. Хина так и не признала, что её надзор в дороге будет лишним. Она согласилась на временное тактическое отступление лишь после того, как зачитала мне длинный список условий, подозрительно заглядывая в глаза и шмыгая носом.