Разумеется, ответа не последовало.
Вместо этого сияющий круг света вокруг автомата начал стремительно расширяться в диаметре.
Я скосил глаза на быстро надвигающуюся границу светового пятна и тихо, ёмко выругался. Белизна агрессивно поползла во все стороны, оттесняя привычную тьму, затапливая окружающее пространство и безжалостно стирая саму концепцию пустоты. Всё развивалось по стандартному, необратимому сценарию: после остановки третьего барабана ты можешь возмущаться и спорить сколько угодно, но времени на дискуссии система никогда не выделяла.
Это означало немедленный старт переноса.
Я нехотя разжал пальцы, отпуская холодный металл рукояти.
Пытаться спорить, взывать к логике или открыто угрожать этой бездушной машине я пробовал ещё пару десятков жизней назад. Как-то раз я даже попытался физически перевернуть эту проклятую тумбу. Автомат тогда не сдвинулся ни на долю миллиметра, зато сорванная спина болела до самого переноса и надолго отбила охоту проверять мебель мироздания на прочность.
Я сделал глубокий, размеренный вдох, заставляя мышцы рук расслабиться. Страх никуда не делся, но спорить с уже запущенным переносом было бессмысленно. Первое правило оставалось прежним: оказаться на месте, выжить и только потом разбираться, что именно мне досталось вместе с новым телом и пустым третьим слотом.
Световая волна вплотную подобралась к лицу, заливая обзор. Я упрямо щурился до последнего.
— Ну, по крайней мере, скучно точно не будет, — произнёс я в пустоту.
Белизна накрыла меня. Сквозь неё почти сразу прорвались первые ощущения нового мира: резкие краски, оглушительные звуки, непривычные запахи. Следом фантомная боль прошила обновлённую нервную систему — уже не от разрушения плоти, а от её формирования. Меня затянуло дальше, будто щепку в водоворот.
На краткий миг память вернула последний земной маршрут так ярко, что я почти почувствовал сухую пыль на языке и песок на зубах. И именно тогда в голову пришла последняя, до смешного приземлённая мысль.
Только бы в этот раз обошлось без чёртовых песчаных бурь.
Сознание погасло.
Глава 1
После тьмы небытия всегда приходит свет. Не мягкий, рассветный, а резкий, злой — будто кто-то решил ввинтить раскалённые спицы прямо в глазницы. Я зажмурился, но это, разумеется, не помогло. Солнце прошивало веки насквозь, выжигая мир мутным багровым цветом и настойчиво напоминая: поздравляю, ты снова где-то живой. Ну, или почти живой. В моём случае нюансы случались регулярно.
Где-то неподалёку надрывно и противно орала птица. С таким надрывом, будто у неё только что отобрали смысл жизни, и теперь она требует у вселенной компенсацию. После абсолютной тишины посмертия этот визг даже немного радовал. Почти.
Запахи вернулись следом: пыль, сухая трава, старое дерево, что-то кислое, человеческое и давно немытое. Нос тут же попытался пожаловаться, но я мысленно поставил ему прогул. На языке появился вкус слюны, в лёгкие вошёл тёплый, шероховатый воздух с отчётливым привкусом пепла.
Перерождения никогда не бывают приятными, но в первых мгновениях после небытия есть свой кайф: тело ноет, нос морщится от вони, лёгкие цепляются за первый вдох — и ты понимаешь, что тебя опять выпнули в существование. Наверное, для кого-то это событие. После сорока с лишним смертей — уже скорее знакомая процедура.
Я лежал неподвижно, не открывая глаз, и собирал себя по кускам. Сначала пальцы: длинные, сильные, отозвавшиеся сразу, без привычной после переноса ватности. Под ногтями скрипнула пыль. Я сжал кулак — сухожилия двинулись под кожей мягко и уверенно. Другая рука слушалась точно так же. Ноги, шея, спина — всё работало без задержки. Чужая оболочка вела себя так, будто всю жизнь только меня и ждала.
Бывало хуже. Сильно хуже.
Однажды я очнулся в теле восьмилетнего ребёнка и первые полгода падал чаще, чем ходил. В другой жизни получил тушу с наглухо убитым коленом: сделал три шага, высказал много нового местным богам и лёг обратно. Сейчас судьба, похоже, решила компенсировать прошлые издевательства.
А потом меня накрыло.
Без боли и судорог — просто где-то под рёбрами распахнулась бездонная пропасть, и в неё хлынуло нечто горячее, тяжёлое и абсолютно живое. Сила текла вместе с дыханием, пульсировала в такт крови и отчаянно рвалась наружу просто потому, что могла. Под кожей на груди ощутимо потеплело, словно внутри лениво раздували угли.
Я напрягся.
Сила замерла сразу — без борьбы и рывков, без дикого характера, который в прошлых жизнях иногда приходилось усмирять месяцами. Чуть ослабил внутреннюю хватку — она потекла к пальцам. Сжал — остановилась. Повторил ещё раз. Тот же результат.
Вот так просто. Даже слишком.
Я попробовал привычный приём дыхания — мимо. Потянулся так, как когда-то тянулся к магии, — тоже не то. Старые шаблоны здесь не работали, а новая сила всё равно слушалась подозрительно легко.
«Либо я на автомате освоил управление этой дрянью, — подумал я, всё ещё валяясь на земле, — либо тело само знает, что делать, а я тут просто пассажир». Вторая мысль мне совсем не понравилась.
Но заниматься внутренней философией можно было и позже. Для начала стоило открыть глаза.
Я сел. С белой тоги посыпалась налипшая сухая земля, из-под бедра выскочил мелкий камешек. Движение вышло на удивление лёгким. Мышцы сработали идеально: ни скрипа в суставах, ни затёкшей спины, ни головокружения. Такое чувство, будто тело вообще не спало, а просто терпеливо ждало, пока я перестану прохлаждаться.