— С-Сэйта, господин.
— Сэйта, — повторил я. — Где здесь самый приличный дом? Такой, чтобы была вода, крыша без дыр и место, где можно обмыться.
Он поднял голову совсем чуть-чуть, посмотрел куда-то мне в грудь и тут же отвёл взгляд.
— У Мацуры-сама, господин.
— Кто такой этот Мацура?
Сэйта моргнул, будто вопрос был странным сам по себе.
— Мацура-сама? Он самый уважаемый человек здесь, господин. Дом у него большой. Люди есть. Вода… еда.
Понятно. «Уважаемый человек» в таких местах обычно означало не добродетель, а то, что у человека хватает людей, оружия и наглости, чтобы остальные называли его уважаемым.
— И чем он заслужил такое уважение?
Сэйта на секунду задумался — не потому, что не знал ответа, а потому что для местных это, похоже, было само собой разумеющимся.
— Он сильный, господин. И люди у него сильные. Если кто должен — заберут. Если кто спорит — тоже заберут. Иногда еду, иногда вещи. Иногда дом.
— А если человек не отдаёт?
Мальчишка помолчал и посмотрел в сторону, где у стены сидели несколько жителей.
— В лучшем случае бьют и выгоняют, господин. Как Мацура-сама скажет.
Вот теперь всё встало на место.
— Хорошо. Веди.
Сэйта резко поднял голову и тут же снова её опустил.
— К Мацуре-сама?
— К нему.
Мальчик заметно хотел что-то сказать, но слова так и застряли у него в горле. Он только сглотнул и опустил взгляд ещё ниже.
— Да, господин.
Он повернулся и пошёл вниз, стараясь держаться впереди, но не слишком далеко. Я двинулся следом — медленно, без лишней торжественности. Величественность сейчас была побочным эффектом: окровавленный гигант с золотым ореолом вокруг плеч и волос редко нуждается в дополнительной актёрской игре.
С каждым шагом горячка боя отпускала сильнее, а вместе с ней возвращалось всё, что тело откладывало на потом. Бок уже не просто тянул — пульсировал в такт дыханию. Плечо горело, на бедре кровь начала подсыхать и неприятно стягивать кожу, грудь саднило так, будто внутри поселился маленький злобный кузнец. Часть крови я удерживал напором рейрёку: не лечил, не закрывал раны, просто не давал телу растекаться быстрее, чем надо. Возможно, поэтому ореол и не гас окончательно — сила всё ещё ходила под кожей, слишком близко к поверхности.
Подробно разбираться буду под крышей. Сейчас список был коротким: вода, чистая ткань, нож, место, где можно сесть, и несколько минут без чужой суеты вокруг.
Мы прошли мимо той самой женщины с ребёнком, которых Пустой едва не достал в начале боя. Она сидела у стены и прижимала мальчика к себе так крепко, будто боялась, что его снова попытаются отнять. Когда я оказался рядом, женщина дёрнулась, явно собираясь подняться, но ноги её не послушались. Она всё равно попыталась поклониться ниже, не выпуская ребёнка из рук, и только сильнее прижала его к груди.
Я мельком посмотрел на неё и лениво махнул рукой: сиди, мол, не дёргайся.
Женщина замерла, так и оставшись у стены. Мальчик смотрел на меня во все глаза, и в этом взгляде было слишком много для одного ребёнка: страх, облегчение, непонимание и отражение слабого золотого света. Я коротко кивнул ему и пошёл дальше.
Люди расступались. Вернее, пытались: те, кто мог стоять, отступали к стенам, а те, кто не мог, отползали или просто склонялись ниже. Кто-то плакал. Кто-то держал ладони перед лицом, не смея смотреть прямо. Несколько стариков не сводили глаз с ореола, будто от него зависело не моё величие, а их собственное дыхание.
Сейчас всё это проходило мимо. Люди плакали, кланялись, шептали благодарности или просто смотрели мне вслед, а я считал шаги, прислушивался к боку и думал о воде, ткани и крыше. Добрые слова, переговоры и прочая цивилизованная красота где-то ещё существовали, но явно не в том кармане, куда я сейчас мог дотянуться.
Сэйта вывел меня на улицу пошире, остановился у перекошенного забора и показал рукой вперёд.