Я рванулась из кресла — ремни впились в плечи, удерживая на месте.
— Оникс, твою ж мать! Они же сейчас погибнут! Разверни машину!
— Не разверну. — Он даже не обернулся. В голосе — сталь, взгляд — вперёд, сквозь обтекатель. — У нас приказ, мы его выполняем. Мы не будем никого спасать, Фурия.
— Приказ?! — Меня начинало трясти. — Я всю жизнь слышу про приказы! Все вокруг раздают приказы, и каждый раз за этими приказами — трупы!
— Фурия… — Оникс наконец повернулся.
Лицо его было словно застывшая каменная маска, но в глазах я увидела не холод, а нечто другое — усталость. Знание, которое тяжелее любого приказа.
— И они будут следующими, — я ткнула пальцем в иллюминатор, за которым давно уже исчезли силуэты.
— Их там уже нет, — сказал он тихо, размеренно. — И никогда не было. Для нас… Скажи мне, — попросил он после небольшой паузы, — ты умеешь выбирать, кого спасать?
— Что?
— Вопрос простой. Ты умеешь смотреть на людей и решать — вот этому поможем, этому — тоже. Тех — бросим, потому что на всех не хватит места… Умеешь смотреть матери в глаза и говорить: «Прости, мы возьмём только твоего ребёнка»?
Я промолчала.
— Я не хочу этому учиться. — Он отвернулся обратно к штурвалу. — Двадцать лет учусь, и каждый раз после этого хочется принять душ из серной кислоты, чтобы смыть с себя остатки этой науки. Так и не смог заставить себя научиться. Но я знаю, что если начну спасать всех — я не спасу никого.
— Значит, по-твоему, надо просто лететь мимо? — прошипела я. — Смотреть и делать вид, что это не наши проблемы?
— Это не наши проблемы. — Он говорил тихо, успокаивающе, и от этого становилось ещё страшнее. — Это их война, их страна и их смерть, а мы здесь — не «красный крест». Мы — инструмент, скальпель, а скальпель не лечит больного — он только режет, где прикажут.
«Не наши проблемы?» — думала я. — «Когда это станет нашими проблемами, и никто не поможет, я посмотрю, как ты заговоришь… Эта война стала нашей, как только мы высадились…»
— Если захочешь, — прохрипел Бурят, — можешь спасать мир после того, как найдём клиента. Но я бы тебе не советовал. Здесь всё слишком далеко зашло.
Он замолчал, а я вдруг подумала: «Откуда эта хрипота? Он не курил — по крайней мере, не при мне. Может, долго кричал? Или… надышался чем-то, что осело в лёгких навсегда?»
— Эверест, — внезапно сказал Умник с несвойственной ему серьёзностью. — Знаешь, что чувствует человек на вершине самой высокой горы вашего мира? Эйфорию. Ощущение близости к богам. А знаешь, что убивает тех, кто покоряет Эверест? — Он выжидающе уставился на меня. — Не подъём. Их убивает спуск. Гора обманывает, усыпляет, даёт почувствовать себя победителем, а потом забирает своё. Одно неверное движение, утерянное равновесие, обычная усталость…
Он сделал паузу, а взгляд мой привлекло что-то яркое внизу. Далеко под нами проплывал дом, во всю шиферную крышу которого белели идеально ровные буквы, жирно начертанные белой краской: «ПОМОГИТЕ». Эту надпись наверняка отлично видно со спутника.
— Есть у альпинистов такое правило, — заключил Коньков. — Мимо умирающего на склоне проходят, не останавливаясь. Не потому, что бессердечные — просто они знают: остановишься — погибнешь сам. А он… он всё равно умрёт.
Они были правы. Чёрт возьми, они были абсолютно правы, и от этого становилось ещё хуже. Каждый день там, внизу — это сражение не на жизнь, а насмерть. Ткань привычной цивилизации распалась, превратив вчерашних соседей, коллег и друзей в бездушных, кровожадных тварей, жаждущих только одного — рвать зубами мясо. И сейчас выхода из этой мясорубки на изолированной планете просто не было — а уж в нашем крошечном глайдере и быть не могло.
— Что мы теперь будем делать? — спросила я, чтобы отвлечься от мрачных мыслей о том, что ожидало тех мужчину и женщину.
— Мы пока не знаем, о чём говорят повстанцы, — сообщила Молния. — Они используют очень продвинутое шифрование, но мы знаем, где они находятся. Приблизительно. Триангуляция дронами показывает квадрат, куда сходятся множество направленных сигналов. С высокой долей вероятности там располагается штаб или узел связи.
— Давай координаты, Молния, летим прямиком туда, — сказал майор.
— Это в лесах к северо-востоку от Ла Кахеты. Маршрут уже в бортовом, проверь…
Дремучие, по местным меркам, леса… Самый обширный из дюжины гигантских лесных массивов Пироса. Многие акры малахольных деревьев, постоянно изнывающих от жажды.
А ведь эти леса видели меня другой. Бегущей по тропам до седьмого пота. Ломающей сучья для ночного костра. Слушающей уроки Рамона о том, как незаметно подобраться к врагу и перерезать ему горло. Я проводила недели в лесах вдвоём с наставником в таких дебрях, где даже комары не летали… Поединки, отдых на соломе, древесный сок вместо воды — и снова поединки…
С тех пор миновала целая вечность…
В скупом на прохладу белом небе барственно развалилась Мю Льва, но салон летящей машины окутывала свежесть кондиционера. Несколько минут назад лес начался столь же внезапно, как включается свет в тёмной комнате. Вот под нами неторопливо тащились оранжевые степи с редкими скрюченными акациями и протянувшими в небо костлявые ветви наранами — неизменно одинокими, терпеливыми, смирившимися.
И вдруг степь обрывается, отсекается слоёным пирогом взгорья, с которого буквально свешиваются деревья, цепляясь корнями за склон, отчаянно держась под напором своих наседающих на кромку собратьев. Даже, кажется, немного посвежело от самого вида зелени — пусть и бледной, местами облезлой, но всё же зелени…