— Потом мы за какие-то четыре десятилетия вытоптали несколько планет! Кое-где нагадили, кое-что разбомбили… Миры, которые стали нам домом, но в которых мы не рождались! Даже я, сорокалетний мужик, не родился на Пиросе. Когда мне было три года, родители переехали сюда с Земли.
— Не говори за всех, друг, — сказала я, многозначительно указав на себя большим пальцем. — В отличие от тебя, некоторые уже успели родиться вне Земли.
— Ты всё прекрасно понимаешь, не нужно меня подлавливать. Я говорю вот о чём — мы едва вышли за пределы Солнечной системы, но нам уже мало. Мы только встали на ноги после Большой Войны, а люди в деловых костюмах уже взялись за старое. Они сидят за обеденным столом и стучат по дереву ложкой. — Рамон стукнул ладонью по алюминиевой столешнице. — Они требуют добавки!
— Нам, людям, всегда всего мало. Мы всегда хотим выйти за существующие пределы, — сказала я, неожиданно вспомнив профессора Агапова, искренне и беззаветно верующего в человечество. — Может, именно поэтому мы сумели выползти с крошечного шара за горизонт, во Вселенную?
— Знаешь, что я понял? Мы — нахлебники. Мы сидим на всём готовеньком и сучим ножками — потому что нам мало. Нам дали Врата — немыслимую технологию! А мы что с ней сделали? Да ничего! Как обычно, гребём под себя, как свиньи у корыта — лишь бы соседа оттолкнуть.
Он замолчал. А потом продолжил изменившимся голосом:
— Я иногда думаю… — Провёл ладонью по лбу, стирая пот. — А что, если всё это — твой интернат, наша «Фуэрца», эта лаба… Что, если всё это — просто декорации? Что, если мы не герои, не мстители, не солдаты даже, а просто… мясо?
— Мясо?
— Ну да. Корм. Сырьё. Мы думаем, что мы что-то решаем, куда-то движемся, за что-то боремся, а на самом деле… мы просто растём. Как скот на убой. Кто-то нас разводит, чтобы однажды собрать урожай. — Он поднял глаза, и в них не было злости, не было решимости — лишь странное, спокойное отчаяние. — Я не знаю, кто. Может, правительство, может, спецслужбы, а может и вовсе не люди. Но я чувствую. Прямо здесь.
Он коснулся груди — там, где сердце. А меня передёрнуло — не от страха, нет. От того, что это сказал именно он — Рамон, мой тренер, человек, который учил меня всегда вставать, во что бы то ни стало.
— Рамон, откуда такой негатив? — спросила я.
Нахмурившись, он задумчиво разглядывал блистер.
— Не знаю, Лиза, не знаю. Но вот одно мне известно точно. — Он ухмыльнулся и посмотрел мне в глаза. — Ты всегда всё делаешь наоборот. Помню тебя ещё девчонкой — вечно хмурую и недовольную. Тебе слово скажи — сразу изойдёшь злобным сарказмом. А теперь, поди ж ты, рассказываешь мне о вере в человечество, о горизонтах каких-то… Это из вредности, да? Потому, что тебе просто не хочется со мной соглашаться?
— Не будь я собой, если соглашусь с твоим скепсисом, — усмехнулась я. — Даже если внутренне его разделяю.
Он немного помолчал, глядя в стол, а потом поднял глаза на меня.
— Знаешь, в чём главная ошибка людей? Те грабли, на которых они скачут не переставая.
— В чём?
— Не в том, что люди придумали себе бога. Это неплохо, а иногда даже хорошо. — Он прищурился и тихонько постучал блистером по столешнице. — Беда в том, что они возомнили себе, будто стоят у него на пороге. Что стоит только протянуть руку и постучать в дверь — как их тут же впустит всемогущий бог, признает равными и даст порулить Вселенной.
Я молчала, переваривая услышанное, а наставник продолжал:
— Именно поэтому мы, людишки, не ценим того, что у нас есть. Мы это всё — воздух, воду, животных — считаем каким-то досадным мусором. В лучшем случае — расходным материалом, который поможет нам взломать жилище бога и с ногами взобраться на его трон. И окружающих нас людей мы считаем помехой, а то и врагами, потому что трон только один и вдвоём на него не влезть, а желающих на нём посидеть — легион.
Воцарилась тишина, нарушаемая какими-то отдалёнными звуками — постукиваниями, шорохом. Эмиль и Оливер вместе с Василием затерялись где-то в комплексе. Катрин Адлер после нашей первой встречи тоже не попадалась мне на глаза.
Я вдруг подумала о Софи — как она там? Что сейчас чувствует? Что делает? В безопасности ли она? Я точно знала — она совсем не такой человек, о которых говорил Рамон Гальярдо. Ей, как, впрочем, и всем тем, кто меня сейчас окружал, совсем не чуждо сострадание, милосердие, доброта. И я не могла принять слова наставника — они казались мне плодом какого-то внутреннего, глубоко сокрытого отчаяния.
— Я не могу с тобой согласиться, — тихо сказала я. — Как минимум, все люди разные.
— Да, Лиза, разные, — кивнул он. — Но наверх, к рулевым механизмам человечества, всплывают именно такие. Самые цепкие, самые жадные и ушлые, готовые поедать себе подобных… Слушай, я пойду прилягу, что-то мне совсем нехорошо. Плечо горит, башка чугунная… Наверное, перетрудился. А ты поброди, здесь внутри безопасно. Только гермодвери не открывай.
Он улыбнулся — устало, через силу, — и ушёл, а я поймала себя на мысли, что не хочу оставаться одна, но… не стала его удерживать. Пусть отдыхает.
— Хорошо, Рамон. Увидимся утром.
— Спокойной ночи.
Мой друг тяжело поднялся и ушёл, а я решила прогуляться по коридорам. Под самой крышей петляющего перехода темнели прямоугольники небольших смотровых окошек. Снаружи царила кромешная тьма — лишь по крыше стального туннеля иногда пробегал то ли ветерок, несущий ворохи песка, то ли чьи-то быстрые когтистые лапы…
Выбравшись из очередного коридора под свод гигантского купола, я встала как вкопанная. Я не верила своим глазам, я стояла и тёрла их ладонями — передо мной развернулась огромная оранжерея, искрящаяся зеленью. Под самым сводом на многометровой высоте раскинулись верхушки высоких пальм; по сторонам от выложенной каменными плитами дорожки распушились диковинные бирюзовые кусты; густые пучки салатовой травы торчали из коричневой земли. Буйство красок даже сейчас, ночью, в тусклом свете галогенных ламп, ослепило меня после однотонных серо-чёрно-коричневых с вкраплениями красного пейзажей.
Стоя на каменной тропинке, извилисто уходящей куда-то в заросли, я разглядывала этот сад. Воздух здесь был другим — густым, влажным, сладковато-приторным, как в теплице с гниющими тропическими фруктами. Он не освежал, а обволакивал, навязывая свою, пусть и искусственную, жизненность.