— Нет, но я изучал латынь в школе, поэтому спросить дорогу не составляет труда.
Темная вода, плещется у ступенек палаццо, я шепчу:
— Блейк мы можем подняться наверх, прежде...прежде, чем будем ужинать.
Он с улыбкой качает головой.
— Нет еще, принцесса, — отвечает он по-итальянски, и засовывает руку в карман, и маленькая машина начинает опять жужжать, но теперь зажим, словно лижет мой клитор, почти как язык.
— Ох, Блейк, — выдыхаю я. — Я не могу это больше выносить.
— Можешь, — говорит он.
Я с трудом сглатываю. О какой еде можно думать, если моя киска пульсирует и силиконовый язык лижет мой клитор? Единственная мысль, которая бьется в моей голове это скорейшее освобождение, я уже настолько близка к кульминации, что нахожусь почти на грани.
— А если у меня случиться оргазм за обеденным столом?
— Не случиться. Я его выключу, пока ты будешь есть. Ничто не будет стоять между тобой и едой.
Я в упор смотрю на него.
— Я никогда не говорил вам, мисс Блум, что вы стоите того, чтобы на вас посмотреть, — нагло говорит он, и тянет меня вверх по лестнице.
Он проходит через двойные двери, и я поднимаюсь наверх, чтобы проверить Сораба. К счастью, вибратор останавливается, пока я иду вверх по лестнице. Сораб крепко спит, дверь няни Джерри слегка приоткрыта и видится полоска света, я тихо стучу.
— Войдите, — говорит она.
Я вхожу и вижу, что она лежит в постели и читает. Ее доброе лицо, расплывается в приветливой улыбке.
— Как он себя вел?
— Золото, а не ребенок.
— Я заберу его завтра утром, и вы сможете взять отгул, посмотреть разные достопримечательности.
— Не нужно, дорогая. Я была здесь двадцать лет назад. Мое сердце было разбито от несчастной любови, словно оно было сделано из стекла.
И я вдруг подумала, что невозможно понять все нюансы человека или узнать его историю жизни, просто посмотрев на него или зная всего нескольких дней. Моя мама часто говаривала: «Ты можешь есть пуд соли с кем-то в течение пяти лет и никогда не узнать этого человека до конца.»
Я нахожу Блейка в обширной, великолепной, отделанной в красных тонах столовой. Он стоит у камина, и разглядывает массивный портрет надменного мужчины в богатой элегантной одежде, в котором угадывается явное сходство с Блейком. При моем появлении, он оборачивается. Сходство настолько поразительное, что сразу видно, что этот мужчина явно является его предком. Те же аристократические скулы, переходящие в массивный подбородок, такие же черты, я заметила у матери Виктории. Эти семьи не смешивают с легкостью свою кровь с кем попало, потому что очень озабочены чистотой своей генетической линии, которая явственно отражается на их лицах.
Пока я двигаюсь по направлению к нему, вибрация между моих ног возобновляется.
— Вашей семье всегда принадлежал этот дом?
Он хмурится, когда я начинаю задавать вопросы о его семье, я тут же чувствую, как он как бы отстраняется от меня.
— Да, мы ведем свое начало от Черных Венецианцев, потом наша ветвь перебралась в Германию, пока не пересекла Атлантику. (Орден «Черные Венецианцы» или «Черная Знать» — элита, которая появляется в XIV и расцветает к XVI веку в Венеции, породнившись с монархами и аристократией, и в то время исключительно ходиит в черной богатой одежде.)
— Он очень красивый. Ты часто здесь бываешь?
— Я не был в этом доме много лет, — отвечает он, и переключает вибратор на функцию лизания языком.
Я начинаю извиваться.
— Мы собираемся ужинать?
Ужин подает мрачный, молчаливый мужчина в белом пиджаке, которого зовут Энцо. Я почти не в состоянии есть, хотя Блейк верен своему слову и выключил гаджет, но я так возбуждена, что едва могу дождаться окончания ужина. Я вообще не чувствую никакого вкуса подаваемых блюд. Когда Блейк отодвигает свою пустую чашку кофе, я вскакиваю.