— Так я скажу боярышне, — раздался из–за кустов ее шепот, — что ты ей счастья желаешь…
— Скажи, — ответил Леон, — скажи, чтобы завтра она выглянула из оконца терема.
— Что ж она увидит? — с любопытством спросила девушка.
— Мы клялись вместе умереть… Если она свою клятву нарушила, я ее не нарушу! — страстно произнес Леон.
— Царевич, — тихо шепнул стрелец Николаю, с любопытством следившему за всей этой сценой, — теперь нам пора и за дело браться, потому что наш молодец совсем голову потерял… Эй, слушай, Машутка, погоди маленько!.. Стрекача–то всегда успеешь задать.
— Сам знаешь, свадебное дело спешное… Да что надо–то?
— А вот что! Скажи ты княжне: если она сей же час не выйдет сюда, беда приключится!
— Да ты, никак, ума лишился? — взволнованно проговорила девушка. — Невесту к венцу обряжают, а она к милому дружку выбежит… да в такую непогодь!
— Твое дело пойти сказать. Если княжна не выйдет в чем есть, мы в терем сами придем и срам всему дому княжескому учиним. Беги–ка, девка, да скажи, что велят.
Девушка юркнула в кусты и мгновенно исчезла во тьме.
Молодые люди остались одни; ветер крепчал, дождь лил бесконечно, и эта ночь показалась удрученному горем князю последней ночью его жизни.
Между тем на женской половине княжеского дома шла невообразимая суетня. Девушки, женщины, мамушки и нянюшки метались по горницам, сновали взад и вперед без нужды и толка, видимо совершенно потеряв головы.
В высокой светелке сидела княжна Ольга, покорно позволив двум почтенным боярыням обряжать себя к венцу. Белый атласный сарафан, унизанный жемчугом, еще сильнее оттенял ужасающую бледность ее худенького личика; глаза потускнели и, окруженные теперь синими кругами, глядели пред собой бессмысленно, тупо, как бы не различая предметов.
— Что же, девушки, песен не поете? Сейчас косу девичью убирать будем, — обратилась одна из боярынь к молча толпившимся у притолоки сенным девушкам.
— Какие тут песни? — ворчливо произнесла мамушка, горячо любившая княжну. — Небось не по поле под венец–то голубонька наша идет. До песен ли тут!
— Что ж, матушка, — глубоко вздохнув, произнесла вторая боярыня, ловко пряча густые косы княжны под дорогой кокошник. — И все мы неволей под венец–то шли, а песни все же девки всем нам пели. Затягивайте–ка, девушки! Таков уж наш обычай. Нельзя без обычая, никак нельзя.
Девушки вяло и нерешительно затянули:
Не сырой дуб к земле клонится,
Не листочки расстилаются.
Расстилается дочка пред батюшкой…
— Эка, что затеяли! — остановила певиц боярыня. — Разве это свадебная песня? Веселое спойте, залихватское!
— Ой, боярыня, на душе–то у нас невесело, ну и песни веселые на ум не идут, — проговорила одна из девушек.
— Невеста–то, невеста… краше в гроб кладут! — жалостно произнесла другая.
— Ну, вот и готова красавица наша! — радостно перебила первая боярыня, охорашивая Ольгу. — Давайте фату–то!
Ей подали тонкую, прозрачную индийскую кисею, боярыня накинула ее на невесту поверх кокошника, и фата, закрыв ей лицо, спустилась до пола мягкими складками.
— Ну, встань–ка, Олюша! Помогите, девки!
Две девушки подняли под локти княжну со скамьи, на которой она все время безмолвно просидела, и поставили на пол, словно куклу. Но Ольга ничего не слышала и не видела.
— Олюша, надо бы пред образом помолиться! — предложила мамушка, у которой из глаз неудержимо текли слезы. — Помолись, дитятко, авось полегчает тебе, на душеньке твоей покойнее станет.
Но Ольга и этого увещания не слыхала; ее пришлось насильно опустить на колени и прочитать над ней молитву.
Когда ее подняли с колен, в светелку прибежала Ма–шутка и стала что–то шептать девушкам. С ее темного охабня ручьями текла вода; волосы были мокрые, и она что–то торопливо и озабоченно говорила.