— Прости меня, Настя, прости своего злодея! — стонущим криком вырвалось из его груди, и он, опустившись на колени возле кровати, спрятал голову свою в одеяло.
Лицо больной осветилось счастливой улыбкой; она положила свои слабые руки на голову мужа и разбирала исхудалыми пальцами пряди его волнистых черных волос. Она видела, что в эту минуту его раскаяние горячо и искренне, и это доставило исстрадавшейся душе такое блаженство, что ее сердце колотилось о бессильную грудь, как птица, которая хочет выпорхнуть из неволи.
— Полно, родимый мой, полно! Бог простит! — заговорила она. — А я… я счастлива теперь… Бог грехам терпит… И я ведь виновата: силушки моей не было от тебя уйти — вот ты и покарал; ты — хозяин и над телом, и над душой моей. Что захотел, то и сделал! Дай только умереть мне мирно, благочестиво, покойно… да Олюшки не дай в обиду…
— Я спасу тебя, Настя! Я лекарю скажу, какой извел тебя отравой; он знает все, он и вызволит тебя… И не будет у меня тяжкого греха на душе, — прерывающимся голосом воскликнул князь.
— Нет, родной, конец мой скоро; все выжгло во мне это зелье. Да и не хочу я жить! Опять ты уйдешь от меня, опять будешь суровый, да неласковый, да греховный! Нет, Борис, не мешай мне предстать пред лицом Господа счастливой да покойной… Что сделано, того не воротишь; видно, Ему было так угодно водить твоей рукой. Поцелуй же меня в последний раз!
— Ты святая, Настя, а я… — целуя жену в губы горячим, продолжительным поцелуем, проговорил Пронский, — а мне, видно, и прощенья не будет за мои преступления.
— А ты несчастный, — возразила она. — Не ты виноват, что нрав такой у тебя; от Бога нрав–то нам дается! Кому хороший дается — тот счастливый, кому худой — тот несчастливый.
За дверью послышался шорох.
— Олюша, ты? — тихо крикнул Пронский.
— Я, батюшка, — ответила княжна. — Там приехала боярыня Хитрово, очень, мол, надобно ей тебя повидать.
— Ах, чтоб ей! Ну, скажи, сейчас иду! Прощай, Настюша! — и Пронский еще раз крепко поцеловал жену.
— Послушай меня, Борис, — робко произнесла Анастасия Дмитриевна, — прими мой совет: не водись ты с этой боярыней: сердце у нее жестокое!
— Да я давно с боярыней покончил, — виновато ответил Пронский, — по делу она теперь, поди, какому–либо.
— Ну, ступай, коли так. Спасибо тебе за ласку!
— Прости! — низко поклонился ей Пронский и вышел, позвав к княгине Ольгу.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
В КРИТИЧЕСКОМ ПОЛОЖЕНИИ
В обширном покое Пронского, самом нарядном и богатом, сидела Елена Дмитриевна, опершись локтями о стол, и так глубоко задумалась, что даже не слыхала, как вошел в покой Пронский.
Ему пришлось окликнуть ее.
— Здорово, боярыня! — приветствовал он ее низким поклоном. — Чем прикажешь потчевать? Вот хозяйка–то лежит у меня больная, некому как подобает гостью почетную встретить…
Холодный, враждебный взгляд остановил его речь.
— Многих ли гостей своя хозяйка встречала? — насмешливо кинула Елена Дмитриевна.
Пронский с недоумением пожал плечами:
— Не уразумею, что ты сказать хочешь?
— Будто? Что это каким несмышленочком стал? С каких это пор завелось?
— Ты, боярыня, пришла надо мною издевки делать? Что–то храбрости понабралась? Откуда?
— Добро! — закусила губы боярыня. — Я пришла за делом, а не зря говорить с тобою. Тоже сласть не великая!
— Так говори дело, если оно есть.
Густые сумерки уже давно окутали комнату, так что разговаривавшие с трудом различали лица друг друга. Князь хлопнул в ладоши и приказал явившемуся холопу:
— Огня! Да живо!