Так и стало это нашей традицией. Когда мне было пятнадцать, батя погиб, упал с высоты на
стройке, где работал. Я долго не мог ездить на рыбалку, удочку не трогал.
А потом военное училище, первые гарнизоны, и я спустя время смог преодолеть себя и пойти на
рыбалку. Сейчас только так и спасаюсь. Думаю часто о бате, о матушке, которая совсем плоха в
последнее время.
Пересекаю лесную тропу, посвистываю, наблюдая за темнеющим небом.
Торможу в конце тропы, сначала не верю своим глазам, а потом понимаю, что происходит полный
звездец.
Девушка бежит прямо на лёд, в то место, где он ещё не застыл. Словно не видит, куда бежит.
Её длинные пышные волосы развиваются от ветра, кудри путаются между собой и падают на её
лицо.
Суицид, что ли?
Блядь. Только этого нам не хватало в части.
Кричу этой полоумной, чтобы остановилась, а она словно не слышит.
Секунда, и я чётко вижу, как её тело уходит под лёд. Дура, мать его.
Отбрасываю удочку в сторону, бегу к краю озера, падаю плашмя, цепляясь ногами плотно за
дерево. Тяну руку в ледяную воду, пытаясь нащупать тело. Благо мои пальцы вязнут в её
капюшоне, тяну её вверх, словно рыбу на удочку вытягиваю.
Она ловит ртом воздух, барахтается и кричит.
— Тише! Не шевелись, ты только воду разгоняешь и воронку создаёшь, — отдаю чёткий приказ, —
расслабь тело. Я тебя вытащу.
— Мне страшно, — она поворачивает голову в мою сторону, и её зелёные глаза гипнотизируют
меня. Пользуюсь тем, что она испуганно пялит в меня своими глазищами, резко выдёргиваю её за
капюшон. Ткань трещит по швам, но половина туловища оказывается над водой.
Я двигаюсь назад, ползу по льду, а её тяну за собой.
Ледяные тоненькие руки с нежно-розовым маникюром обхватывают меня за ладонь, она держится,
дрожа всем телом.
Ещё один рывок, буксую на льду ногами и тяну её ещё больше на себя.
Когда всё её хрупкое тело оказывается уже на поверхности льда, я сажусь на корточки,
расставляю ноги шире, чтобы трещина не пошла дальше.