— Дальше.
— Дальше не разбираю.
Дробышев подвинул лампу сам, потом отвёл её и посмотрел на меня.
— Не разбираете или не видите?
— Не вижу, товарищ майор.
В землянке стало тихо. Полковой врач кашлянул коротко, полез в свои бумаги и достал листок из госпиталя — тот самый, с моей февральской комиссией, где было написано «компенсирует».
— А это кто писал?
— Окулист. Старик. Фамилию не помню.
Тут я не соврал. Фамилию я забыл, ещё не уехав из госпиталя.
Дробышев читал листок долго. Потом сложил его, положил на стол и постучал по нему пальцем.
— Соколов, вы понимаете, что дальномерность бинокулярная?
— Понимаю.
— И как вы её замещаете?
Врать нельзя было. И правду говорить не хотелось — она состояла в том, что я считаю по кольцу прицела, укладываю в него размах и по тому, как быстро он растёт, беру дистанцию, и что это счёт, а не зрение.
— Кольцом, товарищ майор. У прицела кольцо, размах в него укладывается. Если он растёт быстро — близко. По этому и держу.
— Считаете?
— Считаю.
Женщина-военврач посмотрела на Дробышева. Дробышев продолжал задумчиво глядеть на меня.
— Девять сбитых, — сказал он в бумагу. — Из них шесть после ранения?
— Пять, товарищ майор.
Он ещё помолчал.
— Ладно. Летать вам никто не запретит, вас командир ваш из-под меня выдернет через голову дивизии, и я это знаю не хуже вас. Пишу: годен, ограничений по полётам нет. Только имейте в виду: правый у вас теперь работает за двоих, и уставать он будет всё раньше. Как начнёт садиться к вечеру — обращайтесь к врачу сразу, а не когда совсем прижмет.
Он писал и говорил, не поднимая головы, и почерк у него был мелкий и очень аккуратный, что показалось мне странным для медика
Я вышел на улицу и постоял.
Было плюс два, с крыши землянки капало в накатанную колею, и от стоянки тянуло бензином и разогретым маслом, там как раз запускали, и мотор схватил не сразу, а с третьего раза.
Кондрат шёл ко мне через поле, огибая лужи, и по шагам его я понял, что он всё уже знает — на аэродроме такое узнают раньше, чем сам скажешь.
— Ну что, командир?
— Годен.
Он вытер ладони о штаны, хотя они были чистые, и молча пошёл обратно к машине, и только шагов через десять обернулся.
— Так я чехол-то снимаю?