Домой пришли вшестером. У Артёма насчитали шесть пробоин по левой плоскости, три из них насквозь, все они предназначались мне. Батя вечером сел писать на него наградной.
Разбор в этот раз вёл не он. Голубь развесил на доске схему, нарисованную от руки, и гонял нас по ней сорок минут: где была четвёрка прикрытия, почему Кузьмин отпустил двоих, зачем я тянул вдогон, когда уже было ясно, что не достаю. Батя стоял сзади у входа и не вмешался ни разу. Один раз он открыл рот, и Голубь, не оборачиваясь, сказал, что сейчас дойдёт и до этого.
Косых встретил нас у стоянки с бланком в руках. Пока нас не было, над полем прошёл на большой высоте немецкий разведчик с юга на север, а потом отвернул на запад. Косых записал время, курс и высоту, как сумел, а сверху нарисовал лес и болото с тем самым ложным аэродромом. Всё было на месте.
‐ Он туда смотрел, товарищ старший лейтенант. Он два раза над ним прошёл.
‐ Хорошо. Отнеси Заболотному.
‐ Заболотному, понял.
Он побежал через поле, размахивая листом, а Патрон, который забросил гильзы и таскал к землянке оружейников уже еловые шишки, поднялся и захромал следом.
Глава 23
Вторая половина мая прошла так, будто нас тут и не было. За линию нас не пускали. Работали над своей стороной: прикрытие района, дежурное звено с рассвета, изредка перехват одиночного разведчика, который приходил на семи тысячах и уходил до того, как мы до него добирались. В воздухе полк держал столько же машин, сколько в апреле, притом, что на земле их стало вдвое больше.
Двадцать восьмого перегонщики пригнали ещё четыре. Одну отдали Косых, он обошёл её три раза кругом, потрогал хвостовое колесо, потом заглянул под капот, где всё равно ничего не понимал.
В тот же день Аркашу с Тюриным перевели во вторую эскадрилью: её разворачивали заново с конца апреля и брали туда по готовой паре из каждого звена. Аркаша сходил выяснить к Голубю, потом к Бате и вернулся собирать вещи.
Счет у меня до этого не сходился. На четыре машины приходилось шесть человек, из них двое безлошадных — Косых с ноября и Ремизов с апреля, которого после госпиталя и не выпускали в воздух. Теперь стало четверо на четыре.
Ремизова я поставил Косых в пару в тот же вечер. Ремизов пришёл с наземным эшелоном в конце апреля, до нас воевал полтора месяца в другом полку, был сбит на девятом или десятом вылете и с марта лежал. Осколок вынули из-под лопатки, рука поднималась не до конца, и каждое утро он шагал пальцами по косяку вверх насколько мог, как ему велели в госпитале.
‐ Летал когда последний раз? — спросил я.
‐ В марте. Двадцатого. Нет, девятнадцатого, двадцатого я уже в санитарном ехал.
Косых на назначение отреагировал так, что я не мог понять, доволен он или нет. Он посмотрел на Ремизова сверху вниз и спросил, какого тот года.
‐ Двадцать четвёртого.
‐ Двадцать четвёртого, — повторил Косых. — Я двадцать третьего.
На этом старшинство было установлено, и дальше он гонял его по стоянке два часа, показывая на ящиках то, что Аркаша когда-то показывал Тюрину.
Голубь наблюдал за этим от землянки оружейников, где сидел со своими ведомостями. Теперь он располагался там каждый вечер: комэск пишет вдвое больше бумаг, чем командир звена, и Голубь делал это так же, как летал — молча и не отвлекаясь.
Летнее обмундирование привезли в начале июня, и полк на два дня сел за иглу. Гимнастёрки пришли новые, но не на всех, и старые надо было привести в порядок, потому что Ковригин объявил, что летом смотреть будут строже, а на кого именно, он не уточнил. Подворотнички резали из простыни, которую он же и выпросил в БАО. Сапоги были у всех разбиты после весны.
Пахомыч сидел на чурбаке с колодкой между колен и работал дратвой, отпуская советы через плечо. Кузьмин чинил своё сам, ниткой в четыре сложения, перекусывая её зубами и глядя на шов против света.
Ремизову сапоги достались на размер больше. Он честно наматывал портянку в два оборота, но нога всё равно гуляла.
‐ Ты не портянкой набирай, — Кузьмин отобрал у него сапог и заглянул внутрь. — Ты стельку положи в два слоя, войлок под пятку. С портянкой за час собьёшь ногу.
Стельку он ему вырезал сам ножом по чурбаку и оба слоя прошил по краю. Клава резала из немецкого кожаного чехла нашивные заплаты на локти, взамен ничего не просила, просто велела не мешать.
Я в те два дня подшил свою старую гимнастерку, в которой стоял на построении в марте, и обнаружил, что ткань на груди держится больше на кружках из кожи, которые мне вырезал Кондрат.
Немец за весь июнь наше поле так и не нашёл. Зато по чужому макету за болотом отработал в первой половине месяца ещё трижды, и мы каждый раз слушали это из-под лапника и считали заходы.
Комары к июню перешли из бедствия в разряд погоды. Полковой врач выдал какую-то мазь, которую он называл заумным словом, а Спиридоныч — дёгтем с кремом. Хватало её на полтора часа. Пахомыч как-то сказал, что его комар не берёт по причине сорока лет курения, и соврал: утром у него на шее было столько же укусов, сколько у всех.
Одиннадцатого июня пришла первая настоящая гроза. Шла она с запада, и на поле собрались все, кому не надо было работать. Над лесом стояла чёрная стена с рыжим низом, и внутри нее то и дело вспыхивало.
‐ Успеем машины дочехлить? — Заболотный держал очки в руке и щурился на запад.