По закону и по совести: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Сейчас доподлинно известно, что обвинения против Чернышевского были сфальсифицированы от начала до конца, что царская охранка сфабриковала ряд грубых подделок только для того, чтобы расправиться с одним из честнейших людей России.

Но допустим, что обвинения были справедливыми. Чернышевский обвинялся в том, что он был автором и распространителем пропагандистской листовки-воззвания, где рассказывалась трагическая правда о бедственном положении народа. С точки зрения правителей это было, конечно, тяжким преступлением против власти. И значит, заслуживало наказания и позора. Но с точки зрения обездоленных, с точки зрения попираемых полицейским сапогом это был мужественный поступок, достойный славы.

Вот почему во время гражданской казни, когда жандарм сломал над головой Чернышевского шпагу, на эшафот полетели цветы. И в толпе вместо ропота возмущения, по словам очевидцев, слышались глухие рыдания…

Другой пример — всемирно известное восстание моряков броненосца «Потемкин». Мятежный корабль отказался подчиниться приказам и поднял на мачте красный флаг.

С точки зрения закона это было тягчайшее преступление — нарушение воинской присяги, измена. Почему же тогда многие люди, рискуя жизнью, укрывали потемкинцев, почему вся честная Россия оплакивала судьбу тех, кто попался в лапы царской юстиции?

Потому что эти люди не осуждали, а одобряли поступок матросов легендарного броненосца, считали его не только глубоко нравственным, но и героическим. И при этом их нисколько не смущал тот факт, что формально «мятежники» преступили закон: какое им было дело до закона, защищавшего интересы притеснителей, тогда как потемкинцы выступили в защиту интересов униженного и оскорбленного человека!..

Пример третий. Летом 1917 года Временное правительство издало закон, предусматривавший смертную казнь за отказ воевать с немцами. Этот закон ввели потому, что несправедливая империалистическая война была крайне непопулярна в народе. Народ требовал мира без всяких условий. Солдаты массами покидали окопы и возвращались к своим домам.

Временное же правительство, отражая интересы буржуазии, интересы империалистов, вовсе не собиралось прекращать войну и заключать мир. Выслуживаясь перед своими союзниками, оно призывало к продолжению войны «до победного конца». Но воевать должно было не Временное правительство, не его глава — крикун и позер Керенский, а простые люди в солдатских шинелях. И, чтобы заставить их воевать, солдатам стали угрожать смертной казнью.

Но солдаты все-таки бросали оружие. И это было, конечно, нарушением закона. Однако в глазах миллионов людей такой поступок вовсе не был позорным. Напротив, он встречал понимание, вызывал сочувствие, желание помочь. Потому что смертная казнь за «дезертирство» казалась в тех условиях справедливой только империалистам и их прислужникам. В представлении народных масс она была глубоко безнравственной. Народ не признал, не принял этот варварский закон. И господин Керенский ничего не мог с этим поделать.

Нетрудно привести и другие примеры — история их знает немало. Но и тех, что приведены, достаточно для того, чтобы сделать важный вывод: в обществе, где существуют классы с разными интересами, классы, конфликтующие друг с другом, существуют и разные взгляды на добро и зло, разная мораль. А закон там только один — тот, что навязан эксплуататорами и выражает их интересы. Мораль большинства и закон, обязательный для большинства, не только не совпадают, а находятся в «состоянии войны».

В нашем государстве нет недружественных классов. Поэтому закон выражает не мораль какой-либо одной группки, а мораль всех и каждого. Лишь к очень немногим государство вынуждено принимать меры принуждения. Но и к этим людям наше общество относится с величайшим терпением, воспитывая в них уважение к закону, внушая им благородный смысл правил нашего общежития и прибегая к наказанию — тем более к суровому наказанию — лишь в качестве крайней меры.

— Не понимаю, для чего столько возятся с этими преступниками? — спросил меня как-то один паренек. — Уговаривают, перевоспитывают… А вот раньше, говорят, вору отрубали руку, и дело с концом. По-моему, это лучше и быстрее…

Быстрее… Тут трудно, конечно, возразить. Но только — лучше ли?

Верно, было такое дело: рубили руки, ноги, головы. Членовредительство и смерть считались «лучшим» наказанием и в незапамятные, и в более близкие нам времена. Пытками, устрашением пытались бороться правители с посягательством на свою власть, на свои богатства да и просто с ослушанием непокорных.

Но там, где знатный вельможа мог откупиться деньгами, бедному и незнатному приходилось класть руку, а то и голову на плаху. В средневековой Франции, по закону короля Генриха IV, за нарушение правил охоты в королевских лесах «благородные» подвергались штрафу, а «неблагородные» — сечению розгами до крови, ссылке на галеры, вечному изгнанию и даже смертной казни. Если чиновник брал взятки, крал государственное имущество, он чаще всего оставался безнаказанным, реже — получал ничтожное наказание. Но за домашнее воровство виновного слугу карали смертью.

Так было не только во Франции в средние века, а под разными широтами и в различные исторические эпохи: у дикарей, где простолюдин платил жизнью, если дерзал пройти по тени, отбрасываемой вождем племени, или закурить трубку от горящего перед ним огня; и в Риме, где карали за недостаточно горячую похвалу талантам императора; и в Европе нового времени, где неповиновение крестьянина какому-нибудь чиновнику рассматривалось уже как «оскорбление величества».

И в древние, и в позднейшие времена делались попытки «теоретически» объяснить такое неравенство перед законом. В древнеиндийском кодексе Ману это, например, «объяснялось» так: «Брамин (жрец) вышел из головы божества, — поэтому он по праву может повелевать остальными; воин, вышедший из руки божества, обязан повиноваться брамину и защищать его, как рука защищает тело и исполняет волю головы; купец, вышедший из кармана божества, обязан поддерживать брамина своей торговлей; судра (рабочий), происходящий из ступни божества, должен служить всем, не думая о награде». А вывод отсюда таков: кража у брамина влечет суровое наказание, брамин же волен брать имущество судры, так как судра вообще не имеет и не может иметь собственности.

Очень ли далеко ушли эти смехотворные «теории», оправдывающие классовое неравенство, от положения, существующего при современном капитализме, положения, которое лучше всего выражено в американской пословице: «Если вы украли булку, вас посадят в тюрьму; если же вы украли железную дорогу, вас выберут в сенат».

Советская власть уничтожила неравенство людей пред законом, она отказалась от чуждых нравственным воззрениям народа идей устрашения, жестокости, мести. Опыт десятков поколений показал, что с преступностью, этим многовековым злом, бессмысленно и несправедливо бороться при помощи свирепых мер наказания, этакой всеобщей рубкой рук — и в прямом, и в переносном смысле.

Наблюдательные люди уже давно заметили, что страх перед жестокой карой не остановил ни одного человека, задумавшего совершить преступление.

Рассказывают такой, например, случай, происшедший почти три столетия назад в Париже. На площади при огромном стечении народа вешали некоего знаменитого вора, прославившегося своими дерзкими кражами. Чиновник, руководивший казнью, перед экзекуцией объявил, что так будет поступлено с каждым, кто пойдет по пути злодея. Когда же казнь свершилась и люди стали расходиться, оказалось, что у многих исчезли кошельки: увлеченные зрелищем казни, они позабыли о своих карманах. Этим и воспользовались сновавшие в толпе ворюги, которых нисколько не смущали ни угрозы королевского чиновника, ни вид эшафота, ни бесславный конец их лихого коллеги.

Если бы с преступностью можно было бороться одними лишь суровыми законами, эту проблему давно бы решили: ведь принять закон — не очень сложное дело. И законы такие принимали, и голов порубили немало, да вот толку от этого не было никакого.

Не надо, конечно, думать, будто наказание вообще не должно быть суровым. Оно может быть и мягким и суровым — лишь бы только было справедливым. Ибо цель его не в том, чтобы «око за око и зуб за зуб». Цель в том, чтобы исправить, перевоспитать человека, показать ему великую силу и красоту труда, научить его исполнять законы, уважать правила социалистического общежития. Но наказание, как сказано в советском законе, «не имеет целью причинение физических страданий или унижение человеческого достоинства».

У меня есть хороший знакомый, немолодой уже человек. Сейчас он пенсионер, а до недавнего времени был одним из лучших инженеров прославленного ленинградского завода. Он имеет ордена, медали, грамоты — так высоко отмечен его образцовый и вдохновенный труд.

Когда-то, лет сорок назад, он был тоже довольно известен. Только знали его совсем другие люди, и «слава» его тоже была совсем другой. Он был злостным преступником, грабителем, вожаком воровской шайки.

Его поймали. И сделали все, чтобы вернуть на честный путь, а не расправиться, не отомстить за те немалые беды, которые он принес.

Этот человек не за страх, а за совесть трудился на строительстве Беломорско-Балтийского канала, а потом канала Москва — Волга. Он был одним из тех, кому писал Горький: «Вашей работой вы хороните проклятое прошлое, — всей душой желаю вам поскорее пережить настоящее и сохранить силы ваши для строительства будущего — будущего, когда вы, свободные, познавшие великое значение социалистического труда, примете участие в деле дальнейшего украшения и обогащения вашей родины».

Тот, о ком я рассказываю, как и многие-многие его товарищи, сохранил силы, потому что познал радость труда, осознал мерзость своего преступного ремесла и навсегда похоронил «проклятое прошлое». Неужели было бы лучше отрубить у него руку?

Жестокость — плохое лекарство. Есть совсем другое снадобье — оно и целебнее и важнее. Его зовут Любимым Делом.

Любимое Дело — великий лекарь. Оно излечивает горе, врачует физические и душевные раны, предотвращает от многих пагубных соблазнов. Оно настолько увлекает человека, что тот отдает ему весь жар своей души, свои мысли, свое время.