— Не могу придумать ничего хуже, — бормочу я, пока мы спускаемся вниз. Прямо перед тем, как дойти до нижней ступеньки, где ждут мой отец и Амма, Лале обнимает меня.
— Обещай, что постараешься хорошо провести время? — шепчет она. — Вылезь из своей головы и живи настоящим. И ради всего святого, пожалуйста, не поднимай тему Дахака или политики. Мне не нужно будет никого вызволять из дворцовой тюрьмы. Мысли как я, если придется. Что бы сделала Лале?
Тихо посмеиваясь, я выдыхаю и отвечаю на объятия.
— Обещаю.
Когда я подхожу к Амме, ее лицо искажается. Со сдавленным звуком она обхватывает меня за талию и крепко прижимает к себе. Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, она горячо шепчет, что любит меня, затем отпускает и поспешно скрывается на кухне.
Я кусаю губу, сдерживая собственные рыдания.
— Ты знаешь, какая она, — хрипло говорит мой отец. — Идем, пора.
Главная улица деревни заполнена до отказа доброжелателями — наши соседи вышли толпой, бросая в меня рис и лепестки, словно быть выбранной — такая честь. Полагаю, так оно и есть, но я закрываю глаза, неуверенно покачиваясь.
Несмотря на мой так называемый положительный момент — посещение дворца и королевской кузницы, — мои нервы видали и лучшие дни. Амма и Папа ссорились часами... и в конце концов все свелось к одному: мы не могли рисковать, гневить короля отказом. В конце концов, Папа уступил с большой неохотой, но с таким количеством правил, что я едва могла уследить. Не высовываться. Говорить, только когда обращаются. Никого не трогать. Я подняла брови на последнем, но все равно согласилась. Вопреки надеждам моей лучшей подруги, я не планирую вообще никого трогать.
— Сура, подожди, — говорит Лале сзади, заставляя меня вздрогнуть. — Я забыла тебе это отдать. Я сделала это для тебя.
В ее протянутых руках — прекрасный головной убор с драгоценными камнями, сплетенный из кружева. Чувствую, как глаза начинают щипать.
— Лале...
— Не устраивай сцен. — Она морщит нос, приподнимаясь на цыпочки, чтобы водрузить его поверх моих кудрей. — Просто пообещай узнать, насколько огромна библиотека, и будем в расчете.
Я не могу не рассмеяться и шепчу под нос:
— Опять, твоя одержимость нездорова.
— А тебе нужно зацикливаться чуточку больше, — говорит она с подмигиванием. — Надень бирюзовый наряд, и я гарантирую, твоя жизнь изменится.
Я хмурю брови. Какой еще бирюзовый наряд?
Часть меня задается вопросом, не стоит ли пожалеть о том, что я позволила Лале полностью распоряжаться моим гардеробом, но теперь уже слишком поздно. Она сжимает мою руку и, прежде чем я успеваю поблагодарить ее, ныряет в толпу, чтобы занять лучшее место на площади, а я остаюсь пытаться игнорировать шепотки и взгляды толпы. Могу представить, что они говорят: почему выбрали такую, как я, когда я ничто по сравнению с Парви или Фатимой? Или, того хуже, даже с Симин, которая сверлит меня взглядом с силой тысячи солнц?
— Что случилось? — тихо спрашивает отец, замечая мое волнение.
— Ничего, просто жарко, — быстро говорю я, теребя мягкий воротник корсажа — расшитую тунику с брюками из бледно-сиреневой хлопчатобумажной ткани. Лале настояла, что этот цвет заставит мои серые глаза сиять, как полированный лунный камень.
Рука отца опускается мне на плечи, прижимая к его боку, и он наклоняется, его голос низок и настойчив.
— Ты можешь передумать.
— Мы говорили об этом, Папа. Ты знаешь, я не могу. — Обмахивая щеки, я хмурюсь на него. — Почему ты говоришь так, будто боишься?
— Я боюсь, — говорит он. — Калдари — это яма, полная гадюк.
— Как и почти любой большой город. Но мы говорим о дворце, месте с миллионом стражников, — говорю я и выдавливаю улыбку ради него.
— Калдари — не то, что ты думаешь, — говорит он после долгой, напряженной паузы.
— Ты говоришь так, будто знаешь его.
Он вздыхает от моего острого взгляда.
— Твоя мать и я жили там какое-то время, когда ты была младенцем.
Я таращусь на него.