Хейзел говорит «нет»: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ступая на самостоятельный путь, Клэр надеялась создать продуманные вещи, которые никогда не выйдут из моды. Детали бизнеса (закройщики, производство) оставались пока размытыми. Ее первоначальная идея заключалась в создании дебютной коллекции по мотивам «Скрипача на крыше»[11]. (Вульф прошлой зимой безостановочно слушал оригинальный саундтрек бродвейского мюзикла.) В коллекцию должна была войти крестьянская блуза, так называемая «рубаха из штетла»[12], жилет молочника, казацкие шаровары и балахон свахи. В ее студии лежал образец такой рубахи, который она пыталась довести до совершенства, но ничего не получалось. Выбравшись из пузыря Нью-Йорка, она поняла, что фантазия никогда не станет реальностью.

В поисках свежей идеи Клэр задумалась о своей новой жизни (пусть даже воображаемой, а не настоящей) в стиле штата Мэн. Классические рабочие джинсы. Малярные штаны из органически окрашенной ткани. Хлопковое вафельное термобелье. Цементно-серый свитшот. Ажурная пижама. Простая полосатая рубашка. Стеганый жилет. Идеальный шерстяной кардиган, если бы ей удалось научиться вязать на спицах. Но все эти идеи вместе с вязанием казались на самом деле бессвязной чушью. Бессмысленным производством все большего количества одежды – нового мусора для шкафов, комодов и свалок.

А на самом деле Клэр мечтала стать художницей. Настоящей художницей, значимой. Как ее соседка по комнате и однокурсница Рамона, знаменитая керамистка со всеми вытекающими. Но выпускать собственную линию одежды казалось смешным. Это непрактично. Это ей не по карману. Это нарциссично. Да и припозднилась она на пару десятилетий. Кто обратит на нее внимание? Она же не какая-нибудь клевая юная штучка из Бушвика или Риджвуда. Она уже пятый десяток разменяла. Да и вне контекста возраста и денег Клэр особо не видела смысла в созидании неких вещей. Достаточно ли (пытаться) создавать нечто прекрасное, спрашивала она себя, садясь по утрам за работу. Есть ли в этом смысл?

Клэр помыла посуду после завтрака, приготовила себе вторую чашку кофе и унесла дымящийся напиток в студию. Она собрала седеющие волосы в пучок, взяла карандаш, достала блокнот, отложила оба предмета в сторону и принялась листать на телефоне банк вакансий. Колледж приглашал на работу администратора кафедры иностранных языков. В музей галереи требовался охранник. Студия независимого кино искала киномеханика, а начальная школа за углом – учителя на полную ставку.

Но Клэр хотелось творить. Она вернулась к карандашу и блокноту и принялась за работу. Все равно дети должны были скоро вернуться из школы. Может, никакими особенно значимыми результаты ее труда и не станут – в широком художественном смысле, – но по меньшей мере Клэр могла предложить людям нечто полезное. Что-то такое, что люди охотно – и даже с радостью – станут носить. Какую-то одежду, которую хочется надевать каждый день. Нечто противоположное тому, что она создавала в BuildGood. Она вспомнила, как давным-давно один профессор из школы дизайна бесконечно распространялся о красоте и утилитарности, о форме и функционале. Желание создавать нечто эстетически приятное было древней и естественной потребностью. Людям нужна одежда. Особенно в штате Мэн.

Клэр уже почти погрузилась в тот самый желанный чиксентмихайевский поток[13], как вдруг услышала лай Пикла, потом грохот, потом – пугающее обилие громкого текста. Она распахнула окно у стола, высунулась в сентябрьский воздух и увидела, что кто-то – ребенок, девочка, ее девочка – яростно колотит в дверь, стоя на крыльце.

Клэр бросила блокнот и рванула вниз. Русые волосы Хейзел торчали во все стороны в непривычном беспорядке, словно та сунула пальцы в розетку.

– Хейзел? Черт. Что случилось? В чем дело?

– В том, что я тебя ненавижу. И это место тоже.

4. Хейзел говорит «нет»

Какая. Адская. Дичь.

Директор же не подкатывает к ней, так? Как такое вообще может происходить взаправду?

Ей подумалось, что он так по-идиотски, с иронией, шутит. Или в кабинете установлена скрытая камера. Это что, какая-то проверка?

Потому что – ну как этот человек может быть тем самым безобидным папашей в мешковатых шортах из бассейна? Может, у нее просто глюки? Может, она в каком-то смысле чутка двинулась мозгами?

Он смотрел прямо ей в глаза, ожидая ответа. Выглядел максимально серьезно. Как он вообще мог так ее трогать? Как у него язык повернулся сморозить такую хрень? Все происходящее казалось нелепым. И непостижимым.

Наверное, Хейзел что-то не так расслышала. Но со слухом у нее все было в порядке.

Охренеть, подумала Хейзел. Ей же никто не поверит. Ни за что.

Время остановилось. Сердце колотилось в груди с грохотом самодельной бомбы.

Она молчала.

И он молчал.

Тишина. Только этот ужасный человек сидел и пялился на нее. Он хотел – ждал! – чтобы она ответила «да». А Хейзел сидела ни жива ни мертва.

Всю жизнь с самого детства мама предупреждала ее насчет мужчин, а она не слушала. Она же из Бруклина. Она без сопровождения ездила в школу с пересадками с восьмого класса. Она умела постоять за себя: когда нагловатые парни в метро слишком засматривались на нее, вплотную протискиваясь мимо в переполненном вагоне, она воспринимала эти краткие столкновения как мелкие досадные неприятности. А ведь надо было слушать маму: мужчины могут быть опасны. Однако личный опыт Хейзел – до сегодняшнего дня – рисовал взрослых мужчин как нечто не стоящее внимания. Они как бы просто существовали и все. Беспокойство вызывали молодые представители этого вида. Футболисты, например, оценивали лицо/фигуру/личность Хейзел и ее подруг по десятибалльной шкале, громко обсуждая девушек за обедом и публично обесценивая и препарируя их в групповых чатах.

Однако сейчас, впервые столкнувшись со взрослым мужчиной, Хейзел до смерти перепугалась. Она вдруг отчетливо осознала, что из-под лямок сарафана проглядывают бретельки ее красного хлопкового бюстгальтера. Что у нее голые плечи и коленки, что на пальцах ног виден облупившийся черный лак. Ее прошиб пот.

Они молчали, пока тянулась эта самая долгая минута (или минуты?) в жизни Хейзел. Играли в гляделки. Кто кого.

Она прикинула в уме варианты. Все они были ни к черту.

– Ты мне нравишься, – сказал директор. – Очень.

Нравится? Да он ей в отцы годится.

– Ты же не станешь делать вид, что мы не плясали друг вокруг друга целое лето. Не ходили вокруг да около. – Он взмахнул рукой в воздухе между ними.

Плясали? Боже.

– Я знаю, ты вполне осознаешь, что делаешь. И что сделала.

[11] «Скрипач на крыше» – это один из самых известных бродвейских мюзиклов (1964), основанный на цикле рассказов Шолом-Алейхема «Тевье-молочник». Действие происходит в 1905 году в деревне Анатевка (черта оседлости Российской империи). Главный герой, бедный молочник Тевье, пытается выдать замуж пять своих дочерей, сохранив еврейские традиции в меняющемся мире. Дочери одна за другой нарушают обычаи.

[12] Традиционная одежда еврейского штетла (местечка) начала XX века в «Скрипаче на крыше» отражает скромный быт того времени. Шили такие рубахи обычно из домотканого полотна белого или серого цвета, часто в полоску. Они представляли собой свободные туники, часто без воротника или с воротником-стойкой, застегивающиеся на пуговицы только у горловины.

[13] Поток, потоковое состояние, переживание потока (англ. flow, лат. influunt) – психическое состояние, в котором человек полностью включён в то, чем он занимается, что характеризуется деятельным сосредоточением, полным вовлечением в процесс деятельности. Концепция потока предложена Михаем Чиксентмихайи в 1975 г.