Наследница трех клинков: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Воззвав таким образом, он поравнялся с калиткой, и тут же калитка отворилась.

– Бог в помощь, – сказала невысокая и скромно одетая на городской лад русоволосая девица. – Не было ли у вас на дворе пропажи?

– Нет, голубушка, не было, ступай с Богом, – отвечал погруженный в задумчивость Нечаев и услышал в ответ знакомое и гневное:

– Дай-дай-дай!

Он ахнул, выпустил поводья, распахнул калитку и увидел свою ненаглядную дуру. Девица держала ее за руку.

– Заходи, сударыня! Заходи! – воскликнул он. – Где ж ты нашу дуреху отыскала и как догадалась ее сюда привести? Воротынский! Воротынский!

– Дай, сударь, присесть, с утра ее по дворам вожу, – жалобно сказала девица. – И деваться никуда от нее не могу, вцепилась в руку, как клещ, и бормочет. Мишка, говорит, Мишка, а что за Мишка – Бог весть.

– Так это ж я! Марья, Федосья! Где вы там пропали?.. Ишь ты, и епанча моя тут, все сыскалось!..

Нечаев устроил целый переполох. Прибежали женщины, хотели было увести дуру наверх, но она не отпускала руки своей спасительницы. Так их и усадили рядком за стол.

– Я ее за лугом встретила, на тропке, я шла тропкой, – смущаясь, говорила девица. – Спросила ее, как Царское Село обойти и выйти на Московский тракт. А она – хвать меня, и бормочет, и бормочет! Я поняла, что она царскосельская, из-под надзора сбежала. Делать нечего – пошли ее дом искать. Слава те Господи, нашли. А теперь заберите ее, а мне водицы дайте – и пойду я.

– Какой водицы? – возмутился Воротынский. – Ты, сударыня, с ней полдня мучаешься! Сейчас бабы накроют на стол, поешь с нами, сделай милость. Да что ты за узел свой держишься? Ей-богу, не украдем!

Девица, потупив глаза, поставила на пол небольшой узелок с имуществом.

– Мне б умыться, – тихо сказала она. – Думала, до тетушкиной деревеньки дойду, а не вышло…

– Федосья! Возьми ее к себе, все устрой, воду согрей! – велел Воротынский. Был он не то чтобы доволен, а просто счастлив.

Дура не желала отпускать свою спасительницу – держа ее за подол, потащилась следом, в комнату Маши и Федосьи. Нечаев и Воротынский остались за столом одни.

– Надо узнать, что за девка, отчего по лесам с узелком бродит, – сказал Воротынский. – Мало ли чья. Не разболтала бы…

– Пусть Марья ее расспросит, – придумал Нечаев. – Бабе-то она все разболтает.

Призвали Машу, приказали ей выяснить все, что возможно. И чуть ли не через пять минут она пришла со сведениями.

– Девка-то уж не девка, больше месяца как родила, сама кормила и грудь не засушила. Теперь вот не знает, как быть, чтобы молоко в груди перегорело, – сказала она. – Я чай, грех был. Где дитя – неизвестно, а саму из дому выгнали, она к тетке своей пробирается, у тетка где-то при Московском тракте деревенька. Тетка бездетная, примет, поди… и сидеть ей в той деревне со старухой, пока старуха не помрет, потому как больше податься некуда…

– Ну, это еще полбеды, – философски заметил Воротынский. – В деревне дурочке самое место. Ей ведь, поди, и шестнадцати нет. Дурочка – одно слово.

– Шестнадцать есть, она с виду дитя, а разделась грудь помыть – так уже спелая девка, – сообщила Маша. – Звать Анной. Что еще надобно?

– Ничего, ступай.

– Надо ей хоть немного заплатить, – сказал Нечаев, когда Маша ушла.

– Ты дуру проворонил – ты и плати.

– Оба проворонили.

– Так твою ж епанчу стянула! Вот дура дурой, а так на носочках прошла – тише мышки!

Аргумент Воротынского своей нелепостью смутил Нечаева. Но по-своему старый приятель был прав – тут подгадила не Фортуна Воротынского, а нечаевская Фортуна.

Федосья привела Анну, усадила за стол, принялась потчевать. Дура была тут же, держалась за рукав своей спасительницы, заглядывала ей в рот, гладила ее по плечу.

– Ишь ты, подружку себе нашла, – сказал Воротынский. – Послушай, брат Михайла, вели Андреичу заложить наш дормез. Доставим Анюту к тетушке как графиню. Что по дороге ноги бить.

И дормез был заложен, и вознаграждение спасительнице вручено, невзирая на ее смущение, а с отъездом ничего не вышло – дура вцепилась в новоявленную подружку, охватила ее и принялась орать «дай-дай-дай», да так пронзительно – на все Царское Село.