Авдотье Тимофеевне подали шлафрок, кое-как надели большой чепец, и тут в дверях появился Бергман. Он улыбался, как человек, сотворивший великое дело, и совершенно не удивился, увидев в спальне княгиню.
– Ваше сиятельство, сударыня… Вот, извольте получить… расписаться в получении…
И эта немудреная шутка как-то удивительно пришлась к месту – словно солнечный лучик в утреннем окошке, который всюду кстати, хоть в хоромах, хоть в избе. Бергман отступил и, приобняв за плечи, ввел закутанную девицу. Тут-то все на миг и растерялись – как быть, что делать?
Бергман, понимая общее смятение, сам снял с девицы шубу и платок. Взорам явились хорошенькое курносое личико в ореоле растрепавшихся рыжеватых волос, стройный стан, опущенные белые руки.
– Катенька? – неуверенно произнесла Авдотья Тимофеевна. – Господи, Катенька… моя красавица… Катенька!..
Княгиня опомнилась первой. Она быстро подошла к девице и заговорила:
– Катенька, светик, погляди – вон твоя матушка! Матушка, слышишь?
– Матушка, – повторила девица, глядя на госпожу Егунову. Та ахнула и завалилась набок. Ее подхватили, засуетились, сунули ей под нос флакончик с ароматными солями, стали похлопывать по щекам.
Княгиня за руку подвела к ней девицу. Девица шла покорно, с любопытством озираясь.
– Девки, скамеечку дайте, – велела княгиня и усадила возвращенное дитя у ног Авдотьи Тимофеевны. – Катенька, ты меня понимаешь? Скажи еще хоть слово, Катенька!
– Ручка, – подумав, сказала девица и показала одной рукой на другую. – Обезьянка. Катенька!
И ткнула себя пальцем в грудь.
– Мы тебя вылечим, бедняжка ты наша, мы лучших докто ров наймем, лучших гувернанток, – пообещала княгиня. – Дуня, приди ты в себя наконец! Все дурное кончилось!
– Да, Лизанька, – ответила госпожа Егунова. – Молебен сейчас же велю отслужить! Милостыню по церквам раздам! Катенька моя!
И она обняла девушку, стала целовать в румяные щеки.
– Матушка, матушка! – повторяла та, тоже явно взволнованная.
Дальше началось сущее безумие. Авдотья Тимофеевна, несколько помешавшись от радости, велела тащить в свою спальню все сразу – угощение, вино, дорогие меха, шкатулки с драгоценностями. Она сама вдела Катеньке в уши алмазные серьги, такие, что на придворный бал впору, сама окутала ее соболями.
Новообретенная дочка время от времени повторяла слова и гладила Авдотью Тимофеевну по руке. Потом, когда принесли накрытый столик, оказалось, что она знает по-русски многие названия. И, наконец, всех потрясло, что бедная дурочка, выросшая в Курляндии, перед тем, как взять сладкий пирожок, перекрестилась на православный лад.
– Вот что кровь-то значит! – повторяла госпожа Егунова. – В крови это у нее! Ах, жалость какая, что батюшка наш не дожил!..
Про Бергмана и его людей, разумеется, забыли. Они и не обижались, а, постояв немного, собрались уходить. В конце концов, завтра тоже день, и вознаграждение будет щедрым.
Княгиня заметила, что их нет, первая, и послала за ними девку. Бергман вернулся один и был изумлен превыше всякой меры, когда госпожа Егунова, подозвав его, захватила в шкатулке пригоршню колечек и сережек и вжала ему в ладонь.
– Опомнись, Дуня! – прикрикнула на нее княгиня, но Авдотья Тимофеевна ничего и слышать не желала.
– А где те злодеи, что увезли Катеньку из Курляндии? – наконец спросила она.
– Один из них мертв, убит из-за других своих дел. Второй – уже в каземате Петропавловской крепости.
– Туда и дорога! – госпожу Егунову совершенно не удивило, что похищение девицы карается так жестоко, ведь девица была ее дочь, и каре следовало быть наистрожайшей.
Потом она потребовала свежих простыней, прочего постельного белья, непременно хотела спать с дочерью в одной постели.
Про Наташу и ее пособницу, разумеется, напрочь забыли. Они стояли в дальнем уголке и наблюдали за суматохой. Старушка хотела увести свою воспитанницу – делать ей тут сейчас нечего, а утром Авдотья Тимофеевна, сменив гнев на милость, предложит что-нибудь – пусть не слишком разумное, но и не страшное: пожить еще у себя, или пожить где-то поблизости, или хоть заведет речь о замужестве с любовником и о маленьком приданом. Говоря это, старушка улыбалась, да и Наташа немного развеселилась.
– Нет, Семеновна, я хочу еще тут побыть и на эту доченьку поглядеть.
– Да что глядеть на дуру? Опять юбку задерет и скажет: «Ножка!»
– А, статочно, и чего поумнее от нее дождемся…