Колчак. Верховный правитель России: читать начало книги онлайн

В море против фланга армии стояла бочка, прикрытая возвышением мыса Рагоцем, на нее был выведен телефонный кабель, и стоило только встать на бочку и соединить телефон, как мы могли начинать говорить со штабом боевого участка, а оттуда шли телефоны в передовые окопы и на наблюдательные пункты, откуда корректировали нашу стрельбу. В вечер, когда началась операция, мы были на отдыхе в Рогекюле, а “Слава” стояла в Куивасто. в 90 милях от позиций. Никаких сведений о боях на фронте не поступало, как вдруг поздно вечером на флагманский миноносец “Сибирский стрелок” из телефонной будки на клочке бумажки принесли никому не адресованную записку, переданную по телефону из Риги в Ревель, а из Ревеля через службу связи в Рогекюль. Карандашом малограмотными каракулями телефониста было, как сейчас помню, написано:

“Неприятель теснит, прошу флот на помощь. Меликов”.

Вот тут-то и сказался характер Колчака. В море шторм, пурга. Очень трудно и днем выйти из Рогекюля узким каналом, обставленным вехами, а ночью и подавно. Ночью, в пургу, пройти Моонзундом крайне затруднительно, а выводить в такую погоду “Славу” из мешка в Шильдау в Рижском заливе было даже опасно. В Риге – четыре миноносца и одна канонерская лодка. От них никаких донесений не поступало. Наверное, всякий другой начальник при таких обстоятельствах решил бы ожидать рассвета, а тем временем запросил бы наш отряд в Риге об обстановке.

Колчак загорячился: “Не такой человек Меликов, чтобы зря звать на помощь, выхожу немедленно со всеми силами, будь что будет”. “Славе” послать радио: “Немедленно приготовиться к походу”. Девятому дивизиону с Развозовым, бывшим в Куйвасто, приказано было вступить в охрану “Славе” и осветив ей выход. Восемь миноносцев, находившихся в Рогекюле, уже через полчаса вышли в Куйвасто. Начальнику группы миноносцев в Риге было послано радио: “Передайте немедленно Меликову, буду утром со “Славой” и миноносцами. Капитан 1-го ранга Колчак”.

Мы вышли благополучно из Рогекюля, освещая вехи прожекторами, прошли плес и повернули по счислению на Моонзундский створ. Ни поворотного буя, ни створных маяков не было видно. Пурга усилилась. Шли вперед самым малым ходом. Течения в Моонзунде неопределенны, зависят от ветров. Нас отнесло к западу, и флагманский миноносец, и два других сели на камни, правда, на самом малом ходу, остальные стали на якорь. Полтора часа продолжались безуспешные попытки сняться с камней. “Слава” донесла о готовности, и Колчак приказал ей немедленно идти полным ходом к Усть-Двинску. Внезапно улыбнулось счастье: прибыла вода, и все миноносцы всплыли; одновременно разорвалась завеса пурги и мы увидели Вердеревский маяк и створные огни. Дали 20 узлов и благополучно вышли в залив, где обогнали “Славу”, шедшую 16-узловым ходом. Утром подошли к бочке, которую порядочно отнесло к востоку.

На мысе Рагоцем, прикрывающем нас от видимости 9-дюймовой батареи немцев, еще держались наши отрезанные части, но армия отступила. Из штаба Меликова начали поступать спокойные приказания: “стрелять по цели в квадрате №… 100 сажен южнее”. Корабли стали на якорь на назначенных местах, и началась усиленная стрельба залпами; после каждого залпа корректировка. На берегу гремит бой, бьет усиленно немецкая артиллерия, начинает слышаться ружейная и пулеметная стрельба, чего раньше никогда не случалось.

Меликов сообщает: “Неприятель ведет наступление, на правом фланге цепи выходят на берег, прошу обстрелять”. Колчак посылает мелкосидящие миноносцы девятого дивизиона с 75-мм орудиями, единственными имеющими шрапнель. Развозов понимает приказания с полслова. Девятый дивизион открывает ураганный огонь из своих 16 пушек. Немцы отогнаны, связь с Рагоцемом восстановлена. Нас атакуют несколько раз немецкие аэропланы, но неудачно. Неприятельская батарея, очевидно, руководствуясь фотографией, снятой аэропланами рейда, сгоняет корабли со своих мест, кроме “Сибирского стрелка”, которому нельзя уйти с телефонной бочки. Но попаданий в нас нет.

Постепенно бой затихает. Наши войска, отступя немного, удержали позиции. Вечером Колчак съехал на берег, видится с Меликовым, возвращается радостный. “Удивительный человек Меликов, – говорит он, – просит нас: уходите домой, считает, что немцы понесли такие потери, что нескоро рискнут снова нас атаковать. Он совершенно в этом уверен и просит нас прийти через несколько дней, когда он сам перейдет в наступление для захвата города Кеммерн. Мы должны будем произвести артиллерийскую подготовку перед атакой”. На берегу действительно воцарилась тишина, и только аэропланы нас атаковывали».

Неспроста к заветному ордену Святого Георгия четвертой степени Колчак был представлен не командующим флотом, а командующим 12-й армией генералом Радко-Димитриевым. Армия первой оценила морские заслуги капитана 1-го ранга Колчака.

Эскадренный миноносец «Сибирский стрелок» под флагом начальника Минной дивизии контр-адмирала А.В. Колчака. 1915 г.

В реляции было описано дело, в котором отличился новый кавалер – 7 октября 1915 года.

Пройдет год, и ровно день в день, 7 октября 1916 года, Колчак переживет горе, равновеликое его нынешней радости: на внутреннем рейде Севастополя погибнет лучший дредноут Черноморского флота…

Белый крестик – офицерский Георгий – украшал мундиры и был среди всех прочих орденов и медалей самой почетной наградой.

Получить такой «крестик» на свой мундир всегда было заветной – негласной – мечтой Саши, едва он надел гардемаринскую голландку.

Он надеялся получить эту награду в Порт-Артуре. Но не случилось. И хотя золотое Георгиевское оружие – сабля с надписью «За храбрость» – тоже весьма почетно, но все же не выпало ему в лейтенантах такого случая, как Адриану Непенину.

Непенин первым – на то она и морская разведка! – узнал о награждении приятеля «белым крестиком». Он вызвал к себе командира миноносца «Лейтенант Бураков», снял с кителя свой Георгиевский крест и велел доставить награду каперангу Колчаку в Гельсингфорс.

Колчак принял крест с благоговением. Он-то знал, что непенинский крест – особенный: из Порт-Артура, за оборону броненосца.

Н.Г. Фомин: «Вечером флот оставался на якоре, когда из Ставки Верховного Главнокомандования была принята мною телефонограмма приблизительно такого содержания:

“Передается по повелению Государя Императора: капитану 1-го ранга Колчаку. Мне приятно было узнать из донесений командарма XII о блестящей поддержке, оказанной армии кораблями под Вашим командованием, приведшей к победе наших войск и захвату важных позиций неприятеля. Я давно осведомлен о доблестной вашей службе и многих подвигах… Награждаю Вас Св. Георгием 4-й степени. Представьте достойных к награде. НИКОЛАЙ”».

Редкий случай – Колчак был награжден Георгиевским крестом помимо Думы георгиевских кавалеров – прямым Высочайшим повелением.

Несмотря на то, что подвиги Колчака было сложно подвести под какие-либо конкретные статуты ордена и он был награжден по сути дела по совокупности отличий, «трудно было найти офицера, более достойного этой награды», – отмечал в конце жизни человек, для которого Колчак стал роковой фигурой, – контр-адмирал Сергей Тимирёв, первый муж Анны…

Г.К. Старк

Впрочем, в глазах своих сослуживцев начальник Минной дивизии, как и любой, впрочем, начальник, выглядел по-разному. Командиру эсминца «Страшный», капитану 2-го ранга Георгию Старку, пришлось узнать не самые приятные черты его характера.

РУКОЮ ОЧЕВИДЦА: «В середине марта начальник дивизии Колчак приехал к нам смотреть работы. Пестрота работ его удивила, а так как он и раньше, вероятно, был в плохом настроении, то он начал на всех орать. Ко мне он пришел к одному из последних. В радиотелеграфной рубке он увидел телеграфиста с обвязанной щекой, он закричал, что это не военный человек, а баба, и, узнав, что он старший телеграфист, приказал разжаловать его в рядовые. Тут я вмешался и все еще спокойным голосом сказал, что у этого человека болят зубы, а что лишить звания мы не имеем права, так как он имеет Георгиевскую медаль и потому, согласно статусу, он может быть лишен своего звания только по приговору суда. Ни с кем не простившись, Колчак уехал. Не скажу, что после его ухода у нас было бы бодрое настроение, я был зол как черт.

После завтрака я пошел к начальнику дивизиона и просил разрешения поговорить с начальником дивизии по служебному делу. Увидев мой взволнованный вид, он мне посоветовал отложить мой разговор до завтра, но я настоял на своем, и он мне дал разрешение. На своем флагманском пароходе “Либава” (тут помещался штаб, а на миноносце на походах бывало минимальное количество штаба) он [Колчак] меня принял около половины шестого, до этого он был в отсутствии. Я, прежде всего, сказал ему, что пришел с разрешения начальника дивизиона поговорить насчет сегодняшнего смотра. Наш разговор продолжался больше часа, я выложил ему все, что у меня было на душе. Сказал, что нельзя ошибки одних взваливать на всех, что боевой дух у людей в теперешнее трудное время надо поднимать не криками, а постоянным ровным отношением и что сегодняшний смотр в этом отношении дал отрицательные результаты. Дальше я перешел вообще к нашему дивизиону. В начале войны говорили, что наш дивизион, как совершенно исправный, всюду пройдет в первую голову, и действительно, первые два года во всех операциях мы принимали участие, идя впереди; на наше счастье или несчастье мы не встретили неприятеля; после операций все получали награды, а мы ничего, поднятию настроения у людей это не способствовало.

Александр Васильевич разволновался, и я тоже, в конце разговора мы почти кричали друг на друга. Многие подробности мне рассказывал в Маниле мой начальник штаба Николай Юрьевич Фомин, который в это время был старшим флаг-офицером у Колчака. В конце Александр Васильевич сказал: “Знаете, Юрий Карлович, этот разговор лучше прекратить”.

На другой день он по делам уехал в Гельсингфорс. Через два дня, вернувшись, он сделал смотр дивизиону, благодарил всех за трудную боевую работу. Перед уходом со “Страшного” он отозвал меня в сторону и сказал: “Знаете, Юрий Карлович, после нашего разговора я много думал и по дороге в Гельсингфорс, и там тоже. Вы были правы”.

Я искренне поблагодарил его. После этого признания я бы пошел за ним куда угодно. Трудно бывает понять свою ошибку, но еще труднее признаться в ней».