— Сам?
— Ну да. Произношу вербальную формулу с полным отражением…
— И что? — с интересом спросил Фил.
— Будто земля из-под ног… Неприятное ощущение. Пару раз думал: сломаю копчик. Ничего, обошлось. Я в своем кабинете падал, постелил пальто…
— Цирк, — пробормотал Фил. И тут до него дошло. Если все так просто для Миши, то разве это не доказательство? Разве он не мог в тот вечер, когда погибла Лиза… Нет, у него алиби. Он не мог сосредоточиться, пока звонил по телефону.
— Послушай, — сказал Фил. — Во-первых, не смотри на меня, как на боксерскую грушу. Не действует.
— Наверное, мало одной только формулы, — кивнул Миша.
— Нужно эмоциональное состояние. Какое? Я тогда был злой, да…
— Стоп, — прервал Фил. — Во-вторых, я тороплюсь. Давай…
Он прикинул — после разговора с Николаем Евгеньевичем нужно будет заехать к Вере, а потом…
— Давай в десять вечера созвонимся, — предложил Фил. — Это не поздно для тебя? Извини, мне нужно бежать.
И Фил действительно побежал, потому что времени оставалось совсем мало.
Корзун столкнулся с Бессоновым в коридоре первого этажа. Эдик шел к выходу, а Миша направлялся в сторону большой аудитории, где закончилась лекция о проблемах философии постцивилизаций.
Они остановились посреди коридора и несколько минут вяло перебрасывались репликами, напряжение, возникшее между ними, нарастало, и Эдик первым выпустил искру.
— Миша, — сказал он. — Скажи-ка одну вещь. У тебя… что-нибудь было с Лизой?
Бессонов, пересказывавший содержание реплики профессора Куваева о роли семантики в формировании комплексного мирового языка будущего, осекся и ответил, не задумываясь:
— Нет, а что? Почему ты спрашиваешь?
Эдик удовлетворенно кивнул. Миша не стал юлить — значит, сказал правду.
— Да так, — усмехнулся Эдик. — Я-то тебя знаю, старый греховодник.
— Я тебя тоже, — с неожиданной яростью в голосе произнес Миша. — На меня ничего не повесишь, понял? И не пытайся! Я сумею за себя постоять.
— Ты о чем? — нахмурился Эдик. — Что я на тебя вешаю?
— Убийство, вот что! — выпалил Миша, стараясь унять неожиданно охватившую его дрожь. Нужно было что-то делать, что-нибудь схватить, сжать, мять, и тогда он успокоится. — Ты не должен так говорить! Только потому, что я ее хотел? Она меня отшила. И что? Это повод? Причина? Я не умею! Понял? Даже мухи… Я никого…
— Эй! — воскликнул Эдик, отдирая от своей шеи Мишины руки. — Ты рехнулся? На нас смотрят!
На них не только смотрели — их бросились разнимать, решив, видимо, что возникла заурядная пьяная драка. Бывает — даже в коридорах уважаемого института и даже между московскими интеллектуалами.
— Все в порядке, — сказал Эдик, когда Мишу оттащили в сторону. — Все в порядке, мы сами разберемся.
Мишино возбуждение исчезло так же внезапно, как возникло, он стоял, понуро опустив голову и руки, и больше всего ему сейчас хотелось исчезнуть.
— Пошли, — сказал Эдик, взял Мишу под руку и повел по коридору. На улице было не по-осеннему жарко, деревья в аллее перед институтом о чем-то переговаривались друг с другом, используя ветер в качестве языка общения, Эдик с Мишей перешли улицу и нашли в аллее свободную скамейку — из спинки были выломаны две доски, и сидеть было неудобно, но обоим было все равно.
— Давно это с тобой? — участливо спросил Эдик.
— Что? — не понял Миша. Впрочем, понял, конечно, но не хотел этого показывать. Почему Эдик лезет в душу?
— Эти приступы, — объяснил Эдик. — Давно они? Я и раньше несколько раз замечал, как у тебя начинают блестеть глаза. И руки напрягаются.