Женщина кивнула. Мужик в выпачканной мазутом спецовке искоса оценивающе посмотрел на меня, на мою не деревенскую внешность и одежду. Взгляд был недружелюбным, любопытствующим.
— Не местный? — хрипло спросил он, выгибая косматую бровь.
Я взглянул на него в упор. Я смутно помнил его лицо, но это было неважно. Это был просто какой-то задиристый тракторист, а может, комбайнёр. Или механизатор.
— С какой целью интересуешься? — повернул я к нему лицо.
В моём тоне и взгляде не было вызова или агрессии. Я просто повернулся и посмотрел. Но что-то этот мужик, видимо, в моих глазах всё же прочитал, почувствовал. Молчание затянулось на секунду, другую. Мужик отвёл глаза, сделал вид, что заинтересовался витриной, и, неловко крякнув, отвалился от прилавка.
Я сунул свёрток с покупками в рюкзак. Вышел на улицу,
Это, конечно, было глупость. Почти столкновение. Не хватало ещё сцепиться с каким-нибудь ханыгой, привлечь внимание, загреметь в милицию за нарушение общественного порядка. И что тогда? Об этом не хотелось и думать.
Время и свобода перемещения были сейчас для меня дороже жизни. Сегодня вечером всё решится. А пока нужно остаться тенью. Призраком, которого никто не заметит и не запомнит.
Я шагнул к молочному павильону — в том же здании, следующая дверь. Передо мной внутрь юркнул мальчишка лет двенадцати, в шортах и с бидоном. Сразу же раздался резкий окрик:
— Ну куда ты лезешь, не видишь — вымыто!
Уборщица, тётка преклонных лет в синем халате и со шваброй в руке, смотрела на пацана с возмущённым огнём в глазах. Тот немедленно отпрыгнул обратно к двери, наступив мне на ногу.
— Извините, — пискнул он и куда-то убежал.
А я остановился у порога — ждать, пока высохнет пол.
— Так вот я и говорю, — сказала уборщица, обращаясь к продавщице в белом фартуке и явно продолжая начатый разговор. — С виду он невзрачный, обыкновенный. А как взглянул на меня — батюшки. Глаза как у покойника, жуткие, пустые. У меня до сих пор мороз по коже.
Продавщица, перекладывая треугольные пакеты молока в витрине, сочувственно хмыкнула.
— Может, с похмелья.
— Может, и с похмелья — согласилась уборщица. — Только я его же и вчера видела. Возле автостанции сидел, на лавочке. Поодаль от всех. Так, будто кого-то высматривал. И в такую-то духоту — в плаще. В длинном таком брезентовом плаще, представляешь?
— Грибник? — предположила продавщица.
— Так нет же ещё грибов-то…
Уборщица недоумённо покачала головой и пошла елозить шваброй возле прилавка.
А меня словом «плащ» ударило по сознанию, как будто кувалдой. В моей памяти, чёрной и отчётливой, всплыл тот самый плащ, который фигурировал в вещдоках. Я даже держал его в руках. Тогда мы ещё не рассорились со следователем, и он ставил меня в известность обо всех находках по делу.
Теперь тот заляпанный кровью моей дочери плащ встал у меня перед глазами, словно наяву.
Ублюдок уже здесь. Мало того, он был здесь ещё вчера. И он где-то рядом. Прямо сейчас.
Кровь загудела в висках. Всё внутри натянулось, как струна. Я сделал шаг вперёд, на ещё влажный кафель.
— Простите, — сказал я, обращаясь к уборщице. Пришлось приложить внутренне усилие, и голос прозвучал спокойно, почти обыденно. — Я невольно услышал. Вы, кажется, говорили про моего товарища.
Обе женщины удивлённо повернулись ко мне.
— Какого ещё товарища? — настороженно спросила уборщица.
— Да вот такого, как вы описали, — я усмехнулся, разыгрывая смущение. — Должен был ко мне приехать, адрес, видать, забыл или потерял. Уже второй день ищу. Он у меня такой… с дороги бывает, не выспится — на всех волком смотрит. Не подскажете, куда он пошёл?
Уборщица смерила меня долгим, оценивающим взглядом. Видимо, решила, что на преступника я не похож. Скорее на уставшего, озадаченного человека, такого же, как я описал.
— Ну, если это твой товарищ… — Она покачала головой. — Видела я его на окраине. Возле старого моста, что над железкой. Там, где дорога к леспромхозу. Он туда шёл. — Она снова покачала головой, вспоминая, наверное, свою встречу с этим типом. — Ну и друзья у тебя, милок…