Этого было мало.
— Анфиса Сергеевна, дайте мне комендантов. Всех сразу, общим циркуляром.
На экране выстроилась мозаика из немолодых, обстоятельных, крайне неторопливых лиц. Коменданты фортов — отдельная порода людей: они годами живут внутри неподвижного объекта и приобретают неподвижность взгляда.
— Господа. Скоро решится, будет ли у столичной планеты оборона или у неё будет красивый некролог. Прошу запустить маневровые и работать ими на разгон вместе с буксирами. Курс и режим примете от головного.
Пауза вышла ровно такой, какую я ожидал.
— Господин контр-адмирал, — отозвался один из них, с шеей, не помещавшейся в воротник, — маневровые не предназначены для разгона. Мы их пожжём.
— Пожжёте.
— И ресурс…
— И ресурс. — Я кивнул. — Предупреждаю честно: в акте технического состояния это будет выглядеть отвратительно. Комиссия найдёт нарушения, и комиссия будет права. Но акт составляют после боя — и только в том случае, если мы окажемся у планеты первыми.
Лица в мозаике переглянулись через разделявшую их пустоту. Комендант пошевелил шеей и сказал:
— Разрешите выполнять.
Вскоре моя нелепая процессия окуталась короткими злыми факелами: крепости толкали сами себя, буксиры выли на форсаже, и прирост скорости составил три единицы. Цифра, которая ничего не говорит человеку с улицы и всё говорит тому, кто хоть раз считал, кто войдёт в точку первым.
Первыми вошли мы.
Орбита Суража-4 встретила нас так, как встречает город, всю ночь ждавший врача. Корабли Зиминой стояли компактно, слишком компактно для такого пространства, и эта теснота говорила о её положении внятнее любого донесения.
Расцепка — самая неблагодарная часть всякой буксировки. Тащить груз легко; трудно вовремя отпустить его так, чтобы он остался там, где ты его отпустил. Буксиры гасили ход, тросы провисали и отходили, крепости одна за другой выползали из общей кучи и расходились по секторам — тяжело, без изящества, с той угрюмой уверенностью, с какой грузчики расставляют мебель в чужой квартире.
Коменданты работали маневровыми на торможение, выжигая теперь уже своё, от души, без всякого уважения к ресурсу, который они отстаивали два часа тому назад. Гарнизоны раскрывали башни, шевелили стволами, проверяли сектора обстрела, и над тонким ободом атмосферы медленно вырастало то, чего у этой планеты никогда не было: жёсткий, некрасивый, наспех собранный пояс огня.
Крепость становилась на место, гасила маневровые и докладывала о готовности. Потом вторая. Потом третья. Голоса накладывались друг на друга, и в этом нестройном хоре было больше военной музыки, чем во всём, что я слышал за эту войну.
Айк стоял рядом и смотрел на это взглядом человека на чужой свадьбе, купленной на его деньги.
— Красиво, — признал он наконец. — Не говорите никому, что я так сказал.
— Не скажу. Это останется между нами и вахтенным журналом, в который я тебя сегодня уже вписал.
Спорить с ним было незачем. Пояс, выросший над столицей за несколько часов, действительно был оплачен чужим карточным везением, и единственное, что я мог сделать для пострадавшего, — не напоминать ему, что везение тоже было чужим.
Запрос с «Елизаветы Первой» пришёл раньше, чем я успел вытереть ладони о китель.
Государь сидел в кресле, которое было велико ему примерно на целую жизнь. За его плечом в этот раз никто не стоял, и мальчик явно готовился к разговору заранее: он держал первую фразу во рту, как леденец, и старался не раскусить её раньше времени.
— Вы не опоздали, Александр Иванович, — сказал он. — Я знал, что вы не опоздаете.
— Ваше императорское величество преувеличивает мои заслуги. Я опаздывал всю дорогу и перестал опаздывать только в конце.
Он подумал над этим серьёзно, как думают дети его возраста, когда взрослые вдруг отвечают не по-праздничному.
— Мне сказали, что вы купили корабли у американцев, — произнёс государь осторожно. — Это ведь враги.
— Враги, ваше императорское величество.
— А если бы они вас обманули?
— Тогда я бы вернулся без фортов и без оправданий. Но в той сделке обман был им невыгоден. Это надёжнее честности.