Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков: читать начало книги онлайн

Мягкая внутренняя подкладка под подошву, большая поддержка подъема, поддержка пятки, чтобы уменьшить нагрузку на Ахиллово сухожилие, – Бауэрман буквально сошел с ума от радости, получив этот прототип. Он попросил компанию сделать еще партию. Потом обул в экспериментальные кроссовки всех своих бегунов, кто участвовал в соревнованиях.

Эта маленькая победа ударила Бауэрману в голову, в хорошем смысле. В то же самое время он проводил эксперименты со спортивными эликсирами, волшебными добавками и порошками, способными придать его бегунам сил и выносливости. Еще когда я бегал в его команде, он говорил о важности восстановления у спортсменов солей и электролитов. Он заставлял меня и других спортсменов пить энергетик, который сам изобрел. Это была довольно мерзкая смесь бананового пюре, лимонада, чая, меда и нескольких неизвестных науке ингредиентов.

Сейчас, параллельно с обувью, он совершенствовал и свой спортивный напиток, ухудшая его вкус и повышая эффективность.

Лишь через многие годы я понял, что Бауэрман пытался изобрести Gatorade (энергетический напиток компании Pepsi. – Прим. пер.). В свое «свободное время» он любил разминаться на стадионе Хейвард Филд. Это была своего рода святая земля, освященная традицией, но Бауэрман, конечно, не верил, что традиция может кого-то остановить.

Во время дождя, который шел над этим местом практически постоянно, гаревые дорожки Хейварда превращались в венецианские каналы.

Бауэрман думал, что прорезиненный материал, если им будут покрыты беговые дорожки, было бы проще сушить, чистить и подметать. Также он считал, что прорезиненное покрытие будет более щадящим по отношению к ногам его бегунов. И вот он купил цементную смесь, смешал ее с мелко порезанной резиной от старых автомобильных покрышек и различными химикатами и проводил часы, подыскивая правильную консистенцию и текстуру. Много раз он очень сильно страдал отравлением, надышавшись парами этого колдовского зелья. Ужасные мигрени, ярко выраженная потеря координации и потеря зрения – вот лишь несколько продолжительных последствий его экспериментов по поиску совершенства.

И снова лишь через много лет я понял, к чему шел Бауэрман. Он пытался изобрести полиуретан.

Однажды я спросил его, как он умудряется успевать все это делать за 24 часа. Тренерство, путешествия, эксперименты, содержание семьи. Он лишь хмыкнул, будто все это было мелочами. И тихо добавил, что еще пишет книгу.

– Книгу? – удивился я.

– О беге, – сказал он угрюмо.

Бауэрман всю жизнь утверждал, что люди ошибаются, считая атлетами только олимпийскую элиту. Но ведь мы все – атлеты, говорил он. Если у тебя есть тело, то ты атлет. Теперь он намеревался донести эту мысль до широкой аудитории. До читающей публики. «Звучит интересно», – вежливо заметил я, но подумал при этом, что мой старый тренер немного сошел с ума. Кто же в здравом уме захочет читать книжку о беге?

Глава 6

1966

Срок моего контракта с Onitsuka приближался к финишной черте, и я ежедневно проверял почту, надеясь получить письмо, в котором будет написано, что компания хочет этот контракт продлить. Или что отказывается продлевать. В любом случае хоть какая-то определенность принесла бы облегчение. Конечно, я все еще надеялся получить и письмо от Сары, где было бы сказано, что она передумала. И, как всегда, я с ужасом ожидал письма из своего банка, где бы сообщалось, что мой бизнес больше им неинтересен и они отказывают мне в очередном кредите.

Но письма исправно приходили лишь от Джонсона. Подобно Бауэрману, этот человек как будто не спал. Никогда. У меня не было другого объяснения его неиссякаемому потоку корреспонденции. Большая часть из которой была абсолютно бессмысленна. Вместе с тоннами информации, которая была мне ни к чему, типичное письмо от Джонсона содержало длинные поучительные отступления и некий род примитивного юмора. В нем могли попадаться строчки из песен. Иногда я находил в нем поэму.

Эти письма были отпечатаны на машинке, которая столь жестоко вбивала буквы в тонкую бумагу, что практически превращала послания Джонсона в сообщения, набранные шрифтом Брайля. Почти каждое из них содержало какую-нибудь историю. Как Джонсон продал тому парню пару Tiger, но дальше по дороге встретил человека, который захотел купить еще столько-то пар, и поэтому у Джонсона родился план… Как Джонсон гонялся за главным тренером такой-то высшей школы, чтобы продать ему 6 пар, а в результате продал ему чертову дюжину… что, опять же, доказывает…

Часто Джонсон описывал в утомительных подробностях последнюю рекламу, которую он разместил или планировал разместить на последних полосах спортивных изданий – Long Distance Log или Track & Field News. Или описывал фото кроссовки Tiger, которую он приложил к этой рекламе. Он соорудил подобие фотостудии у себя дома, и с упорством маньяка фотографировал кроссовки на диване, поставив их на черный свитер. Я же не видел особого смысла размещать рекламу в журналах, которые читали исключительно фанаты бега.

Честно сказать, я вообще не видел смысла рекламироваться в периодических изданиях. Но Джонсону, казалось, это приносило радость, ну и отлично, зачем же мне было его останавливать? Типичное письмо Джонсона заканчивалось замечанием, либо саркастичным, либо грустным, на тему того, что я не ответил на его предыдущее письмо. За этим следовал постскриптум, за ним еще постскриптум, а иногда целая пагода из постскриптумов. Потом просьба его подбодрить, которую я никогда не исполнял. У меня не было времени на ободряющие слова. К тому же это вообще не мой стиль.

Сейчас я оглядываюсь назад и спрашиваю себя, был ли я тогда сам собой, или «косил» под Бауэрмана, или пытался срисовать манеру моего отца, или их обоих. Копировал ли я их манеру немногословных мужчин? Возможно, я изображал всех мужчин, которыми восхищался? В то время я читал все, что мог, о генералах, самураях, сегунах, вперемешку с изучением биографий моих любимых героев – Черчилля, Кеннеди и Толстого. Я не питал любви к насилию, но меня восхищали лидерские качества, особенно проявленные в экстремальных условиях. А война – это самые экстремальные условия из возможных.

Однако бизнес очень напоминает военные действия. Кто-то однажды сказал, что бизнес – это война без пуль, и я был готов с этим согласиться. В этом я был не одинок. На протяжении всей истории мужчины искали в образе воина модель хемингуэевской кардинальной добродетели, красоты, проявленной под давлением. (Сам Хемингуэй написал большую часть своего романа «Праздник, который всегда с тобой», глядя на статую маршала Нэя, любимого полководца Наполеона.)

Один урок я точно вынес из своих домашних штудий о великих героях – они не говорили много. Никто из них не был болтуном. Никто не занимался микроменеджментом. Не говори людям, как делать, скажи им, что делать, и позволь удивить тебя результатами. Потому я не отвечал Джонсону и не вдавался в разъяснения. Сказав ему, что нужно делать, я надеялся, что он рано или поздно тоже удивит меня. Возможно, своим молчанием.

К чести Джонсона, хотя он и жаждал общения со мной, не получив желаемого, он не терял своего запала. Наоборот, казалось, моя отстраненность лишь мотивировала его.

Он был очень погружен в детали продаж, он понимал, что я-то – нет, я этих деталей не знаю. И, несмотря на то, что он радостно жаловался на меня всем подряд (мне самому, моей сестре, общим друзьям), он видел, что мой стиль управления дает ему свободу. Предоставленный сам себе, он фонтанировал безграничным креативом и энергией. Он работал 7 дней в неделю, продавая и рекламируя Blue Ribbon, а когда он не был занят продажами, то составлял и приводил в порядок свою базу покупателей.

На каждого нового покупателя Джонсон заводил его или ее персональную карточку с индексом, которая содержала личную информацию о покупателе, размер обуви и обувные предпочтения. Эта база данных позволяла Джонсону оставаться в контакте со всеми покупателями, постоянно быть с ними на связи, что заставляло каждого из них почувствовать себя особенным. Он посылал им открытки на Рождество. Поздравлял в день рождения. Посылал поздравительные записки после того, как они пробегали марафон или побеждали в соревнованиях. Когда бы я ни получал письмо от Джонсона, я знал, что это лишь одно из тех десятков, которые он отнес на почту в тот день.

Он состоял в переписке с сотнями покупателей, из всех слоев общества, от спортивных звезд высшей лиги до 80-летних любителей пробежек на выходных. Наверняка многие из них, вытаскивая очередное письмо Джонсона из почтового ящика, думали то же самое, что и я: где этот парень находит время?

В отличие от меня, большинство покупателей стали зависеть от писем Джонсона. Многим приятно, когда им пишут. Многие отвечали ему. Они рассказывали о своей жизни, своих неприятностях, травмах, и Джонсон консультировал, сочувствовал и давал советы.

Особенно много вопросов было о травмах. Немногие люди в 1960-х что-то знали о беговых травмах, как и не были в курсе о спортивных травмах в целом, а письма Джонсона были часто полны информацией, которую невозможно было найти где-то еще. Я слегка беспокоился о ее достоверности. Также я беспокоился, что однажды получу письмо с сообщением о том, что Джонсон нанял автобус и везет их всех к доктору.

Некоторые покупатели посылали ему отзывы о Tiger, и Джонсон начал их собирать, чтобы потом использовать в создании новых моделей. Один мужчина, к примеру, пожаловался, что у беговых моделей Tiger недостаточна амортизация. Он хотел пробежать Бостонский марафон, но сомневался, что наши кроссовки выдержат 26 миль. Так Джонсон нанял местного сапожника, чтобы тот приделал к паре Tiger резиновые подошвы от банных тапочек. Вуаля. Джонсоновские кроссовки-«Франкенштейны» обладали космической по тем временам амортизационной технологией для всей длины своей подошвы. А сегодня она является стандартом для всех тренировочных кроссовок для бега.

На коленке сделанная подошва Джонсона оказалась такой динамичной, такой мягкой, такой инновационной, что покупатель этих кроссовок показал в Бостоне свой лучший личный результат. Джонсон прислал мне эту информацию, и стал убеждать передать ее в Tiger. Неделей ранее Бауэрман попросил меня сделать то же самое с его очередной порцией заметок. Хорошенькое дело, думал я. У меня имеется один безумный гений на другом.