Человек человеку: читать начало книги онлайн

И все же ошибки Ваня не допустил.

Она снова на кухне. Пальцы Ее с маникюром зеленым-зеленым – как крашеный забор! – нащупывают кнопку кофемашины; щелк – лопается капсула, и та жужжит, пыхтит, старается. Ваню раздражает: звуки слишком напоминают о детстве в военном городке; там правила дисциплина, там носившим форму не позволялось ни плакать навзрыд, ни смеяться в голос, – а-а-атставить! – там жила мать, заводной солдатик в юбке, сделанный на главной городской фабрике. Городок только тем и славился – хотя еще ведь быстрыми, как пожар, сплетнями, и трудовиками, отсекавшими пальцы серпом и попадавшими на первые полосы желтобумажных газет, и ржавыми турниками, на которых мальчишки подтягивались, мерились силой, дурачились и сдирали руки в кровь, а потом мазали зеленкой и йодом – кому что нравилось, – чтобы медсестры, встречавшие их, недовольно цокали языками и загоняли в медпункт; мальчишкам представлялось, что скоро они потрогают груди под белым халатом.

В том ржавеньком городке Ваня и научился врать и сочинять – хоть о сокровищах, хоть о красных глазах в ночных переулках, хоть о волках и бешеных собаках – так залихватски, что все слушали, открыв рот, пока вновь не начинали колотить. А пока они, устав задирать его, вновь подтягивались – эээ-раз, два, эээ-раз, два! – и отжимались, Ваня сидел в маленькой библиотеке – ею-то городок совсем не славился. Пока все другие, украдкой бравшие там только DVD-диски, шептались о старом еврее-библиотекаре, стучащем черными копытами, звали его Вечным жидом, которому по четным дням надо смотреть в глаза, а по нечетным – прятать взгляд, Ваня проводил там слишком много, говорила мать, свободного времени для мужчины, но Вечный жид только трепал Ваню по голове и заявлял ей с анекдотическим акцентом: «Ой ли! Таки поверьте мне, ваш мальчик далеко пойдет – книги еще никому не повредили, разве что кроме старины Мойши, знавшего старину Борхеса, но то уж-таки история из другого анекдота». Но за сборниками сказок – читая их, Ваня и догадался, что правит книжным царством не Вечный жид, а настоящий колдун, мечтающий получить власть над чертом прямо на епископском кладбище, – и приключенческими романами о неудачниках, выбившихся в дамки, не спастись было от бесконечного скрежета и стрекотания: тиканья траурных часов, цоканья цельнометаллических чайников, шуршания заштопанных штанов и клацанья нечищеных каблуков.

– Что ты морщишься? – спрашивает Она, разбавляя кофе жирными сливками прямиком из холодильника. Проливает на пальцы, вздыхает, протирает салфеткой. – Расстроен, что репетиция сорвалась? Уж, допустим, поверю, что из-за собаки…

– Да нет, вспомнил дурное, – отмахивается Ваня. – А так даже хорошо, все побольше отдохнут. А мы с тобой побольше побудем вместе.

Захоти он вновь вспомнить ржавый городок, вспомнил бы и три любимые книжки все из той же библиотеки: сперва – «Том Сойер», потом – «Двенадцать стульев», потом – «Пер Гюнт». Вспомнил бы – и улыбнулся бы своей последней лжи.

– Дай мне полчаса прийти в себя, – говорит Она. – И я займу тебя чем-нибудь другим.

Рукой, еще недавно испачканной сливками, Она касается Ваниной шеи. Он улыбается через силу, уже думает, какими словами подсластить разговор, да поприторнее. Спасает телефон: вибрирует; мерцание фонарика – как сигнал SOS. Ваня смотрит на уведомление.

– Ой! – Он делает испуганное лицо. Быстро печатает, молчит, гасит экран. – Прости, дорогая, совсем забыл. Мы договорились сегодня встретиться, обсудить еще пару деталей постановки, думал, забежим сразу после репетиции, но…

– С Мальвиной? – Она делает медленный глоток. Замирает с кружкой в руке.

– Ревнуешь? – ухмыляется Ваня, резко встает со стула. Чмокает Ее в щеку – вечно жирную, как сливки, вечно промазанную толстым слоем косметики; Ее ритуал – зеркало и мицеллярные диски перед сном. – Я же тебе говорил…

– Нет-нет, что ты. – Она помешивает кофе, громко звенит ложечкой. – Ты же нас давно познакомил. Я все помню! Никакой ревности. Так – опасения. Вырастешь, поймешь.

– Опять ты начинаешь! – Ваня отвечает уже из коридора. Весной хорошо: накинул толстовку, если на обычную встречу; если на деловую – пиджак и яркую футболку, всунул ноги в кроссовки и пошел. Весной хорошо, да – быстрее сбегать.

И он сбегает под очередным предлогом – на этот раз невыдуманным, он правда позабыл о встрече, назначенной еще неделю назад.

Солнце вот-вот зайдет за горизонт, наступят сумерки, принеся чудеса и сплетни, – невесть что возможно под их патронатом. Ваня спешит через вечерний город – идет пешком, дышит майским теплом, спасительным после проклятой затяжной зимы, вечно приходящей и уходящей неожиданно; никакого больше метро, никаких автобусов, только такси и прогулки. Теперь он почти царь этой горы, перебрался в центр, в одну из квартир, о которых мать, если вдруг они выбирались из военного городка, говорила: «Такое для мажоров и счастливчиков, эх, все не для людей». Значит, он, Ваня, теперь мажор и счастливчик. Значит, он – и не человек. Он минует припаркованные у тротуаров блестящие машины, мерцающие неоновые вывески, выходит на набережную – загораются, моргают фонари, и кто-то то ли пьяный, то ли счастливый кричит вдалеке «хрррустальный мир!» и гремит бутылками то ли с пивом, то ли с абрикосовой.

Ваня не замечает, как сумерки захватывают город, шепчут ему страшные гофмановские сказки, открывают двери песочным людям и крошкам цахесам, но спиной вдруг чувствует чей-то взгляд. Останавливается, оборачивается – знает, рядом никого, – и идет дальше. Ощущение слежки – как ночной кошмар, рождающийся из чудесного сна и настигающий постепенно: становится все ощутимее, и Ваня ускоряет шаг. Слишком хорошо знает это чувство, слишком хорошо помнит городок и шедших за ним по пятам – один в один мерцали фонари, но не было в этом столичной романтики, – мальчишек, постарше и помладше, вскоре зажимавших его в углу и отбиравших бейсболку. Они играли с ним, как с собачкой: кидали эту бейсболку друг другу, кричали «Поймай-поймай!», мстили за россказни. Зачем? Ваня не стремился понять. Завидовали, наверное: сами не умели так складно врать и сочинять, только подтягивались на ржавых турниках, раз-двааа, раз-двааа!

Как же спастись? Стоп. От кого? Игра воображения, Ваня слишком ушел в мысли о спектакле, вот и мерещится всякое, даже странные шаги за спиной – это красные каменные башмаки ступают по гравию?

Ваня еще немного ускоряется и наконец видит знакомую вывеску. Играет в гляделки со светофором, дожидается зеленого, перебегает дорогу, чуть не врезается в черта-курьера, выскочившего из-за угла на электросамокате, заходит в кофейню. Звон дверных колокольчиков – охранного амулета – успокаивает. Ваня улыбается, смеется над самим собой: это надо же так переутомиться, чтобы пойти на поводу шальных фантазий! Все равно что придумывать страшилки для чьих-то детей и племянников, а пугаться самому.

Ваня сразу видит Мальвину за угловым столиком – их любимым, студенческим. Трудно не заметить ее крашенные в пепельный волосы. Видит – и окончательно приходит в себя.

– Ты как-то рано! – Она встречает его фирменной таинственной улыбкой, размешивая сахар в чашке с вечерним кофе: пьет его в любое время суток. – Даже не опоздал. Удивительно.

– Какая ж ты жопа, – фыркает Ваня. – Представляешь, аж бежал! Ну, почти.

– Оно и видно, что почти. Так хотел увидеть меня или так устал от своей мадамы? – Она называет ее именно так. Что за привычка?

– Я дурею с этой прикормки! Когда-нибудь меня это станет бесить, так и знай.

– Да тебя уже. Чаю с мятой? Ромашкового?

– Иди в жопу. – Ваня садится рядом.

– Логический парадокс: как я могу быть ею и идти туда же? – Мальвина промакивает губы салфеткой. – Вань, ты правда какой-то нервный. Все норм?

– Вроде да. – Ваня быстро пролистывает меню, хотя помнит его почти наизусть. Захлопывает. – Представляешь, показалось, что за мной кто-то идет следом. Но там никого не было.

– Тебе надо отдыха-а-ать! – Она растягивает последнее слово по-матерински, заботливо и нежно, лишь с каплей иронии. – Мы уже не первокурсники, чтобы жить по формуле: бессонная ночь, чашка кофе, энергетик – повторить и возвести в степень.

Ваня смеется. Подходит официант – лицо каменное, строгое, то ли солдатское, то ли зэковское, – принимает заказ; слышно, как роняют на кухне то ли стакан, то ли тарелку. Ваня вздрагивает, но не оборачивается, хотя Мальвина – вечно любопытная Мальвина! – уже во все глаза смотрит, что же там разбилось. Ваня посмотрел бы, да боится: спину все еще словно холодит чей-то взгляд, такого с ним не было давно.

– Все совсем плохо? – Мальвина выводит Ваню из оцепенения. – Только давай честно. Мне кажется, мы не потянем. Даже с твоей мадамой. Тем более такие отношения, как у вас… склонны кончаться быстро и резко. Хотя не мне тебя судить. Уж не мне.