Человек человеку: читать начало книги онлайн

© Лукьянов Д., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

От автора: знакомьтесь, Пер Гюнт!

Начало неожиданное! Согласитесь? Но подумалось мне, что в тексте, как вы поняли из аннотации, о театральном режиссере, который решил поставить «Пер Гюнта», не лишним будет кратко освежить сюжет оригинала. На всякий случай. Много времени не отниму! Итак, представьте, что перед началом спектакля к вам выходит актер в гриме (положим, с внешностью автора) и начинает с хитрой улыбкой на лице…

«Пер Гюнт – фантазер и врунишка, который забавы ради врет даже своей матери; над ним издеваются другие парни в деревне, куда более, скажем так, практико-ориентированные. Однажды Пер отправляется на деревенскую свадьбу, встречает там красивую незнакомку Сольвейг – искра, буря, безумие, он зовет ее на танец, но получает от ворот поворот, а затем похищает другую девушку, Ингрид, чужую невесту. Конечно же, деревня возмущена, и Пера объявляют вне закона.

Недолго думая, он сбегает в лес, в горы и там встречает женщину в зеленом – дочь Доврского деда, короля троллей, и другую нечисть. Побыть принцем?! Почему бы и да! На аудиенции с Дедом Пер всячески паясничает, Дед предлагает ему стать троллем – тут-то Пер и соскакивает! Позже в лесу его находят Сольвейг и мать, говорят, что в деревню ему по-прежнему нельзя. Ну а затем Пера находит та самая женщина в зеленом, показывает уродца-младенца – заявляет, что это ребенок Пера. Что остается? Правильно! Только сбежать. А дальше…»

Оформите подписку и узнаете! Серьезно, такого краткого пересказа хватит. Надо только добавить, что вскоре Пер отправляется в разного рода путешествия, а в конце жизни встречается с Худощавым (дьяволом) и Пуговичником, фольклорным персонажем, который переправляет души всех, кто и не грешил, и благих дел не совершал. Короче, ни рыба ни мясо.

Вот, пожалуй, и хватит! Читайте Ибсена, смотрите Ибсена, а теперь…

Добро пожаловать в совсем другую историю.

Что было до

Вход в его мир уже много лет освещает картонное солнце.

Он собрал его по кусочкам: аккуратно вырезал лучи из желтых листов, найденных в пачке детского картона («Сыну?» – спросила продавщица-улыбаха), склеил дешевым ПВА и, заметив, что светит оно недостаточно, пропитал двумя слоями желтой краски; толстые мазки высохли, как на полотнах нищих авангардистов.

Его историю – пока назовем его просто В. – стоит начать совсем не так, и это понятно. Однако хочется сразу показать, что ни к чему хорошему все ухищрения и скитания, все россказни и хитрости, все подлости и уловки В. не приведут. Скажем откровенно: финал его ждет неприятный. Мы не хотим быть слишком назидательными, но в чем, как не в назидательности, одна из важнейших задач хороших историй в эпоху путаных кроссвордов и головоломок без решения? В особенности историй страшных – мы хотим рассказать как раз одну из таких.

Мы ничего не выдумываем, все описанное нами так и было, или будет, или происходит прямо сейчас. Время в наших чертогах-лабиринтах без окон, без дверей непостоянно и хитроумно – непостоянен и хитроумен и сам В., мчащийся по островам Черного моря к далекой Итаке: слишком много в этом плавании волшебных туманов, чародейских бурь и обыденных подлостей. Но вот беда: порода Одиссеев давно вымерла, а боги человеку более не покровительствуют.

Можно было бы начать рассказ о В. академически, с детства, чтобы сразу нащупать все его комплексы – их было много – и порадовать психоаналитиков, которые, быть может, доберутся до этой книжицы, хотя шанс ничтожно мал; можно было бы сделать наоборот: раскрутить цепь событий от последнего, самого странного, к первому, вполне заурядному. Но нам приходится выбрать другой путь: оттолкнуться от случайного эпизода из уже взрослой, осознанной жизни В., с его двадцати семи годов, когда он собою все еще недоволен – запомним это словечко, вся соль в нем! К тому же снабдим наш рассказ особого рода мнимыми воспоминаниями, ведь прежде всего мы надеемся, что книжица эта попадет в руки к самому В. и, возможно, как-то изменит его финал. Никто не лишен выбора!

Впрочем, если книжица наша попадет хоть в чьи-то руки, может, даже в ваши, – уже недурственно.

И вот мы наконец-то готовы заговорить другим языком и передать слово самому В., история которого, как нам кажется, наведет на мысли о разном – не важно, о чем конкретно; тут-то вся соль вновь в одном словечке – «наведет».

Ведь наведет – и слава богу!

1

Сейчас

Ваня терпеть не может эту квартиру, но мирится с ней. Обставлена она по-советски, все равно что по-древнешумерски: непонятно зачем нужная коллекция чешского хрусталя с бокалами, салатниками и вазочками для красной икры; коричневые комоды с витыми ручками, явно пережившие своих мебельщиков; в гостиной и спальне ковры – хорошо, не на стенах; забитые антресоли лучше не разбирать – вдруг там притаились куклы-убийцы Чаки, заставшие злодеяния Чикатило; до старенького трюмо с большим зеркалом страшно дотронуться – накличешь семь лет несчастья к уже отмеренному сроку. Куда уж больше!

Ваня отворачивается от собственного полуобнаженного отражения, чтобы обхватить руками девушку в зеленом, только-только надетом белье и целует ее в щеку. Как жаль: пора прощаться. Она одевается, он – смотрит, желая в замедленной съемке увидеть каждое ее движение, каждый предмет одежды: рубашка, юбка, носки, кеды. Ее зовут Оля, он прекрасно помнит, но в такие моменты хочет забывать об именах. Она – девушка в зеленом белье, выпускница элитного вуза, мастер по костюмам в его грядущей постановке.

Время своенравно: застывает, когда не нужно; сейчас же несется галопом, и вот Ваня уже провожает Олю – все, имя вернулось на свое место, – целует, захлопывает дверь. Возвращается к кровати, какое-то время сидит неподвижно, смотря на колыхающиеся шторы – весна, окна нараспашку, – и вспоминает, что надо бы погладить костюм: он постоянно носит их, пестрые, в стиле Сола Гудмана. Но сейчас – просто рубашка с короткими рукавами. Только он успевает накинуть ее, как слышит звонок, подбегает к двери, открывает, сразу выдает чеширскую улыбку.

– Думала, сегодня вернусь раньше тебя. – Белоснежная кожаная сумка поставлена на тумбочку в коридоре, блестящие черные туфли сняты, дверь захлопнута. – И какой-то ты взъерошенный… Все хорошо?

Теперь уже Ваню целуют в щеку – Black Orchid, Rouge Hermés; парфюм – ошейник, отпечаток поцелуя – клеймо. И пока она – нет, скорее Она – ставит чайник и снимает серебристый пиджак, становясь еще больше и в талии, и в груди, он рассказывает артистично и быстро, как всегда делал перед задирами-мальчишками и институтскими мастодонтами, о дикой и бешеной собаке, ворвавшейся на репетицию, – и почему опять никто не закрывает двери! – и о своем героическом, как у Ивана-царевича с Серым Волком, поединке: как нашел среди реквизита палку, как загнал псину в уборную и запер там. Вот и пришлось закончить репетицию раньше. Вот и такой взъерошенный. Вот и так бьется сердце.

– Надеюсь, ты, Иван-царевич, ее не оседлал. – Она смеется низким голосом – это все сигареты, сама сказала при первой встрече, будто это могло его напугать.

– А? – Ваня отвечает не сразу, думает уже не о вымышленной собаке, а о выкинутом – или нет, вот в чем проблема – презервативе.

Ничего не исправить: Она уже идет в спальню, хочет переодеться. Не любит, если он за Ней подглядывает, – а он только рад не смотреть. Ваня зажмуривается: сейчас все рухнет, вот-вот, сию минуту; он забыл о малюсенькой детали, хотя как режиссер знает их неоспоримую важность. Все, все, все – конец планам; последняя жизнь в видеоигре, а дальше – суровое пиксельное game over, которым он тешил себя, пуская слюни на чужие приставки.