— Я понимал, что он никогда не сможет простить тебя, и боялся, что он захочет отомстить. Это почти ему удалось. Он обманул меня и ушел… туда, откуда ни для кого нет возврата. Впрочем, я не знаю, что стало с его живым телом. И он оставил нам нового врага — ару. Их природу, — природу разрушителей, — ничто не в силах изменить. Вряд ли симайа стоит их опасаться, но планетам, у которых нет их кораблей, и моим тоже — стоит.
— Но разве нельзя разгромить их базы и решить проблему окончательно, раз и навсегда? — удивился Анмай.
Айэт недовольно мотнул головой.
— У ару нет баз. Только флот.
— Тогда где же они его строят?
— Заводы и верфи у ару тоже есть, только они все мобильные, в астероидных поясах. Заводы — те же корабли, только внутри цеха вместо жилых отсеков. Харвестеры — дешевая мелочь, их не жалко и бросить, если вдруг что…
— Но их тоже можно выследить и уничтожить, — удивился Анмай.
Айэт вздохнул.
— Нельзя. Это не война на поверхности, где проигравшего однозначно сумеют обнаружить. Есть много вариантов: парящие поселения в атмосфере планет-гигантов, — не над облаками, а поглубже, заводы в ледяных лунах, — пока тепло просочится сквозь сотни километров льда, времени пройдет МНОГО. Но реальная проблема в том, что звезд в каждой галактике, — около триллиона, да и самих галактик не меньше. Даже если решить, что одного визита корабля-разведчика в систему достаточно, процесс обещает быть долгим… Знаешь, что самое страшное в космической войне? В ней нельзя победить совсем, навсегда. Вселенная бесконечна, и затеряться в ней очень легко. Казалось бы, давно уничтоженный враг вдруг может вернуться, — и нанести почти смертельный удар, но не победить, нет, — и так без конца. Только симайа смогут прервать эту цепочку воздаяний и мести, — и то, если смогут изменить мир.
— Но зачем он это сделал, Айэт? Зачем?
— Он считал это своим долгом перед ару. Есть что-то поистине дьявольское в связи между теми, кто мучает, и теми, кого они мучают изо дня в день…
Они помолчали, склонив головы. Потом Анмай спросил:
— А кем стал ты?
Айэт пожал плечами.
— Я такой же, каким был до Слияния, наверное. Я помню очень много из того, что знал, когда был машиной, но всё же, я — это только я. Как и Ювана.
— А как же твоя цивилизация?
Айэт вновь улыбнулся.
— Флот погиб, но верфи, заводы, матрицы, — всё это цело. Я очень богатый юноша, знаешь ли! Когда я был машиной, мне подчинялось восемнадцать миров и сотня баз. Теперь управлять ими выше моих скромных возможностей, но всё же — они мои. Правда, Эроин и остальные будут по-прежнему помогать мне, а впрочем… не знаю. Я хочу быть свободным, — немногие могут начать жизнь заново. А как ты… вы?
Анмай задумался, потом быстро взглянул на Хьютай.
— Не знаю. То есть пока.
— Симайа простили тебя, — сказал Айэт. — Они решили, что спасением Эрайа ты искупил всё. Но, что бы ты ни задумал, — прилетай на Эрайа, на вторую, — они теперь всегда будут двигаться вместе. Я буду ждать! — с той же белозубой улыбкой он исчез.
Анмай задумался. Теперь он свободен, — по-настоящему свободен, — и перед ним открыты тысячи путей. Он ещё решит, по какому пойти, а пока…
— Пока нам надо хорошенько выспаться, — решила Хьютай. — За этот день мы сожгли почти все наши силы. Одно это сражение чего стоит! А «Товия» будет лететь до Эрайа ещё дней пять, — и, признаюсь, она мне здорово надоела.
Они уютно устроились на силовой подушке, но сон не шел к ним, — может быть, потому, что их обнаженные тела плотно прижались друг к другу. А может, потому, что Анмай превратил каюту в подобие своей комнаты на плато Хаос, — просторной, без окон (она была на милю ниже поверхности земли) и со стенами, завешенными тканью. Эти неожиданно ожившие образы прошлого словно делали их моложе…
— Я не хочу уходить с «Укавэйрой» в бездну, — вдруг тихо сказал он. — Не хочу сразу.
— В бездну… в Бесконечность?
— Да. Это получилось… слишком быстро. Слишком многое из любимого мной останется здесь. Это невесело, а я… ненавижу тоску. И вообще…
Анмай понял, что неутихающая радость, переполнившая его после встречи с Айэтом, настоятельно требует какого-то деятельного выражения.
— Я… слушай, ты не разучилась танцевать?
Она вдруг смутилась.