Внезапно по коридору беззвучно, как призрак, прошла девушка, одетая только в короткую набедренную повязку из темно-красной, блестящей ткани. Анмай видел ее считанные секунды, но хорошо рассмотрел — и застыл в изумлении. У нее была великолепная, подтянутая и идеально стройная фигура. Масса густых черных волос скрывала почти всю спину. Сотни рассыпанных в них крохотных цветных огней делали их похожими на звездное небо.
Ни в ее одинокой прогулке, ни даже в ее одежде не было ничего удивительного, но Анмай тихо подкрался к углу и выглянул в коридор. Девушка свернула в почти темный боковой проход и пропала из виду. Оттуда донесся звук открывающейся двери. Анмай секунду колебался, потом последовал за ней. Ступая совершенно беззвучно, он тоже достиг ответвления и заглянул за поворот. Перед ним, в конце тупика, была дверь, очевидно, ведущая на склад. Потихоньку приоткрыв ее, он увидел просторное помещение, полутемное и с низким потолком. Оттуда доносилась непонятная возня и сдержанные стоны. Стонала девушка — но явно не от боли. Анмай застыл на минуту, затем очень осторожно заглянул внутрь.
Комната была завалена рулонами яркого пёстрого шелка, беспорядочно растрепанными. На них уютно устроились пять или шесть нагих девушек. Они занимались любовью — на сверхтехнологичный манер Файау.
Одна из них лежала назвничь, закинув руки за голову, судорожно выгибалась и стонала так, словно вот-вот задохнется. Другая девушка сидела напротив, направив на нее плоское остроносое устройство с крохотным пёстрым экранчиком сбоку. Анмай, вздрогнув, узнал лассу — ужаснейшее, после Эвергета, изобретение файа. Теперь он понял, зачем они выбрали столь укромное место. Ласса была генератором ощущений и могла передавать их на расстояние до нескольких метров с практически неограниченной интенсивностью. Ощущения могли быть любыми — радость, боль, нежность, чувственное удовольствие, страх… Противиться действию лассы было невозможно и те, кто хоть раз испытал его, как правило уже не могли без него обойтись. Конечно, и сам Анмай после всеохватных любовных слияний порой хотел чего-то несравненно большего. Но это устройство излучало эмоции — последнее, что отличало живого файа от машины. С помощью лассы любая пустая душа могла испытать все недоступное ей богатство чувств, не разделяя их. И пусть в любящих руках ласса могла стать тем чудом, что сливает души влюбленных воедино, она давала ее владельцу безграничную власть. Гораздо чаще она становилась орудием унижения и боли. Конечно, ласса была запрещена, но искушение, как всегда, оказывалось сильнее. И пусть ее применение считалось позором, но любознательной файской молодежи хотелось испытать все…
Здесь, на складе, девушки устроили нечто вроде состязания — кто доставит больше удовольствия — и то и дело менялись, бесстыдно обсуждая свои ощущения, очень яркие — попав в луч, они извивались, выгибались дугой так, что опирались о пол только ладошками и пальцами босых ног. Но у лассы был один недостаток — узкая направленность — и ее воздействию могли подвергаться только один или двое. Анмай усмехнулся — в любви возможность получать удовольствие была далеко не самой важной. Гораздо приятнее было дарить его — самому, чувствуя, как отзывается тело любимой…
Юные файа, как оказалось, считали так же. Девушки решили эту проблему вполне естественным путем — сбившись в тугой клубок из перепутанных ног, приникших к груди губ и ладошек, трущихся между бедер. Шепот, тихие вскрики, стоны слились в единую музыку любви.
Анмай ощутил, как его охватывает жар — не только уши, но и все тело, до пяток. В Файау генетическая структура файа непрерывно совершенствовалась — но, поскольку этим, в основном, занимались мужчины, усовершенствования касались, большей частью, девушек. Результат был понятен — они стали, в массе, лучше парней и Файау приобрела несколько феминистический характер. Считалось, что мальчики плохо разбираются в искусстве любви — и не удивительно, что девушки Файау часто занимались ей друг с другом.
Анмай яростно встряхнул волосами, затем подошел к ближайшей двери, положив руку на углубленный квадрат справа от нее. Пластина мигнула и секунду спустя массивная плита отскочила вверх. Едва он прошел, она захлопнулась с мягким, отдавшимся в ушах ударом. Он оказался в высоком, занимавшем три яруса, длинном помещении. На плоских платформах вдоль стен стояли огромные черные цилиндры. Анмай узнал вакуумные форматоры, способные создать почти любой предмет из тончайших струй осаждаемых послойно атомов. Он взобрался по лестнице наверх одного из цилиндров, уселся, упершись пятками в выступ огромной крышки, и задумался.
Уже почти два года он жил в Союзе Файау. Он не бывал на других его планетах, но многое узнал о них. Ее Первичный мир уже давно не был самым развитым и счастливым. Были ушедшие много дальше — например, Церра. Были и отставшие, особенно среди дальних колоний. Но Анмай не мог составить цельную картину. В Файау каждому была доступна любая информация, — в принципе, по крайней мере, но ее общий объем был настолько огромен, что добраться до нужной часто оказывалось невозможно. Многое ему было трудно понять. Хотя единство Файау оставалось нерушимым, ее развитие не везде шло одинаково. Случались отклонения, иногда очень неприятные. Файау стала очень либеральной в некоторых вопросах общностью. Иные действия, чудовищные с его точки зрения, стали в ней повседневной нормой. Бессмертие сделало бессмысленным убийство, любое преступление вообще. Так как полностью уничтожить чью-либо личность было нельзя даже при большом старании, за убийство теперь не полагалось никакого наказания. Оно могло быть развлечением. Были миры, где файа убивали друг друга, охотились друг на друга. Были миры, где велись войны, где разыгрывались эпизоды истории файа и истории других рас. Там воевали с помощью старинных технических средств и там все было настоящим — оружие, ненависть, боль, расправы, пытки, государственные интриги, эпидемии, лагеря смерти — всё, кроме самой смерти. Умерший от голода, замученный насмерть, разорванный в клочья снарядом файа через шесть месяцев получал новое тело и мог покинуть этот мир, или вновь включится в игру, если позволяли правила. Таких миров было много.
И даже это было еще не все. Личность файа была неприкосновенна, но вот с ее копией можно было делать все, что угодно — убивать, пытать, и это никак не наказывалось. Среди гиперкомпьютерных разумов Файау тоже не бывало полного мира. Полная свобода часто оказывалась гибельна. Миры Файау были неравны и ее машины-правители — некоторые из них — незаметно защищали файа от них самих. Они были их истоком, но необходимость в них уже отпала. Объединение расы было неизбежно и оно произойдет скоро — для тех, кто умел ждать.
Анмай помотал головой. Размышления о нравственной истории Файау давались ему с трудом — в ней постоянно крутились узкие талии, опущенные ресницы и маленькие ладошки бесстыжих файских девчонок, скользящие по их тугим круглым попкам. Сцена эта, вопреки всему, ему нравилась. К тому же, в ней не было ничего удивительного. Уже год они находятся в ядре галактики А-1443, а результаты их экспедиции весьма невелики.
Он вспомнил, как через три месяца после прибытия они вошли в систему безымянной двойной звезды. Она была очень молодой и ее планетная система еще находилась в стадии формирования. Хотя большинство звезд в ядре были старыми, но при большой плотности водорода и обилии туманностей звездообразование было достаточно интенсивным. «Астрофайра» вошла в планетообразующий диск, где тучи пыли скрывали сияние звезд. Здесь было множество астероидов. Анмай часами просиживал у окна, наблюдая как они тучами проплывают мимо корабля, растворяясь в розовой дымке. Некоторые глыбы плыли прямо на них и, попав в силовое поле корабля, плавно отходили в сторону, иногда рассыпаясь на куски. Один за другим они увязали в тисках поля, подплывая к корме. Там камень и лед начинали кипеть и испарятся в пламени двигетелей. Разлетавшаяся плазма билась в магнитных ловушках, и, скручиваясь смерчем, исчезала в масс-приемниках «Астрофайры». Ей пришлось поглотить два десятка астероидов, прежде чем ее топливные танки заполнились доверху. На это потребовался месяц и этот месяц они потратили на изучение планетной системы — ее планеты уже успели сформироваться.
Впервые в жизни Анмай вошел в рубку десантного корабля. Он совершил много полетов, обследуя странные, ни на что не похожие миры. Эта система была еще молода. Хотя ее планетам было уже по несколько сот миллионов лет, все здесь было еще неоформившимся, неостывшим, юным, и даже крошечные спутники здесь обладали густыми атмосферами. Всюду волновались еще не успевшие замерзнуть океаны, иногда представлявшие собой просто огромные шары из теплой воды диаметром в несколько сотен миль. Планеты-гиганты, размещавшиеся на периферии системы, излучали так много тепла, что светились собственным, дымчато-багровым светом. Третья планета очень походила на Файау. Она содрогалась от взрывов астероидов и вулканов, ее окутывала густая шуба ядовитых газов, но на ней уже была жизнь.
Анмай вспомнил о своей первой посадке на этой планете. Он стоял над каменистым обрывом, у его ног плескался теплый океан, за его спиной, на обломках скал примостилась плоская громада их корабля. За ней возвышались невысокие иззубренные горы. Небо было мутно-розовое, — солнца еще не взошли, — и в нем висел диск небывало огромной луны, бледный и расплывчатый. Он двигался прямо на глазах и море поднималось к их ногам как живое. Все они стояли застыв — они словно попали в далекое прошлое своей планеты и множества других планет. Там Анмай понял, что, поскольку все звезды имеют разный возраст, путешествующие среди них одновременно путешествуют во времени — они могут попасть в самое далекое прошлое или в самое далекое будущее…
Вернувшись к реальности, Анмай спустился на пол. Всего в восьми дюймах под ним находилось нейтридное перекрытие, разделяющее основные отсеки. Но, хотя ни один файа не мог войти в машинные камеры, существовали контрольные каналы, и по ним можно было попасть в седьмой отсек — к камере Эвергета. У него не было никакой необходимости это делать, но его одолело любопытство. Если можно было увидеть что-то новое, он не мог сдержаться.
Анмай вышел в коридор. Дойдя до транспортной трубы, он нырнул в нее и, словно пуля, помчался к главной шахте. Опустившись на ее днище, он нажал кнопку весма. Открыть люк, ведущий в наблюдательные камеры, мог только комцентр корабля. Машина удивилась его настойчивости — вообще-то он мог увидеть все помещения «Астрофайры» в ближайшей наблюдательной рубке — но, после повторной просьбы, согласилась. Его любопытство казалось ей неразумным — если бы Эвергет был активирован, он бы погиб — но, даже в таком крайнем случае пострадает только его тело.
Силовое поле подняло Вэру в воздух. Упругое днище шахты под ним раскрылось, распавшись на восемь клиновидных сегментов. Под ними ослепительно заблестела вторая, нейтридная крышка. Она отскочила, провалилась внутрь и ушла вбок, тоже скользя в силовом поле. Едва Вэру, перевернувшись в воздухе, нырнул вниз, крышка тут же встала на место.
Шахта здесь была уже, с гладкими, зеркально блестевшими стенами. В расположенных по спирали углублениях сияли белые диски. Анмай стремительно помчался вниз, игнорируя редкие ответвления. Через две с половиной мили он миновал вторую нейтридную крышку, еще через две с половиной — третью, попав в залитый ярко-белым светом просторный цилиндрический зал. Из него расходились четыре радиальных туннеля и Анмай нырнул в левый, наугад — он знал, что все они одинаковы. Скользя над полом, он ощутил, что стал гораздо тяжелее — внизу, у сидератора, мощность гравитационного поля возрастала. В какой-то миг он ощутил, что поднимается.
Миновав три массивных двери-диафрагмы, одна за другой открывшихся перед ним, он повернул под прямым углом вниз, но теперь движение казалось ему горизонтальным. У дна узкой шахты был квадратный проем, также закрытый диафрагмой. Она разошлась и Анмай вплыл внутрь наблюдательной камеры, похожей на огромный плоский бриллиант — ее стены состояли из множества блестевших черным зеркалом фацет разных размеров. Самая большая из них, напротив входа, скрывала смотровое окно. Из узких щелей на стыках граней острыми лезвиями бил мертвенно-белый свет.
Анмай не стал отключать силовое поле — здесь, возле сидератора, тяготение достигало десяти «G». Даже в мягкой силовой подушке он дышал с трудом. Едва он коснулся весма, фацета с мягким шорохом ушла вглубь и, распавшись на восемь меньших, разошлась. Затем сдвинулась наружная, нейтридная крышка и камеру залил яркий свет.
Окно, к которому почти прижималось лицо Анмая, было многогранное, вдвое больше его роста в поперечнике и толстое — не меньше восьми дюймов. Его чистый фиолетовый оттенок привлек внимание Вэру — он знал, что окно сделано не из стекла, а из особого сплава алюминия и золота. Было трудно поверить, что металл вдвое более плотный, чем сталь, может пропускать свет, почти не искажая его. За окном было колоссальное сводчатое помещение поперечником в четыре мили с зеркальными, рассыпавшимися мириадами бликов стенами.
В нем на невидимых магнитных подвесах парил Эвергет — нестерпимо блестевший, казавшийся призрачным диск. Он медленно вращался вокруг своей оси. Сейчас он работал на ничтожную долю мощности, лишь обеспечивая функционирование сидератора. Питающие пучки частиц изящно изгибались в магнитном поле, и, теряя энергию, светились. Тысячи этих ярких, огненно-синих линий выходили из выступов на стенах и стремились к диску Эвергета. Угасая и вспыхивая вновь, они создавали гипнотизирующее впечатление подавляющей мощи. Вэру показалось, что он слышит могучий, пульсирующий гул, полный бесконечной силы. Он знал, что если бы оказался там, за окном, то погиб бы в одно мгновение. Там не было воздуха, а напряженность магнитного поля была такова, что даже металл бы потек, не говоря о живом мягком теле. Об убийственном уровне излучения нечего было и говорить… Пускай зона изменения, питающая сидератор, была поперечником всего в несколько метров, но если бы Эвергет вдруг включился на полную мощность — Вэру тоже бы погиб. И здесь было тепло — плита окна быстро накалялась, дыша мертвенным жаром. Тем не менее, Анмай продолжал смотреть.
Сверкающие сплетения Эвергета за окном, казалось, жили своей собственной жизнью. Глаз путался в бесчисленном множестве деталей, сверкание лучей на зеркальных плоскостях ослепляло. Перед ним было воплощение почти беспредельной силы, но ему вспомнилось еще более грандиозное ее воплощение — колоссальная конструкция, к которой они приблизились после трех месяцев свободного полета, на восьмом месяце пребывания в ядре.
Она действительно очень походила на линзу с закругленной кромкой, диаметром в восемь миллионов миль и толщиной в два. С одной стороны она была выпуклой, с другой почти плоской и быстро вращалась вокруг своей оси. Масса Линзы тоже была огромна, — она равнялась одной двадцатой стандартной солнечной. Уже самые первые измерения показали, что она состоит из нейтрида с максимально возможной степенью сжатия. Это подтверждало и окружавшее Линзу сверхмощное магнитное поле, столь же мощное, как поле пульсара. Из-за него никакой корабль даже не мог приблизится к ее поверхности. А если бы и смог — это ничего бы не дало. Сверкающая поверхность Линзы была полностью лишена каких-либо деталей. На ней не было ни антенн, ни наблюдательных люков, ни дюз — ничего. Тщательные поиски закрытых входов окончились провалом. «Астрофайра» просто облетела Линзу по параболе и удалилась, не получив никакой информации. Если в ней и были люки для звездолетов — скорее всего, в центре плоской ее части — то найти их, а тем более открыть не было никакой возможности. Никакой информации о Линзе в архивах Мэйат не сохранилось. Им оставалось лишь гадать о ее назначении.
Средняя плотность Линзы оказалась меньше плотности воздуха — ежу было ясно, что она полая. Гравиметрический анализ распределения масс показал, что выпуклая сторона Линзы намного массивнее плоской, а между ними — пустота. Ее гравитационное притяжение в сочетании с центробежной силой создавало силу тяжести, почти равную силе тяжести Первого Мира Файау и направленную всюду строго перпендикулярно к вогнутой поверхности. Температура внутри Линзы была наиболее благоприятной для жизни. Это легко удалось установить по ее инфракрасному излучению. Все вместе наводило на некоторые размышления. Внутри, несомненно, могла быть жизнь — но вовсе не обязательно. И в устройстве Линзы многое было непонятно. Каким был источник ее энергии, ее теплового излучения? Измерения показали, что в центре Линзы находится звезда малой массы. Вокруг нее двигались объекты с массой планеты — планеты внутреннего солнца? Но точность гравиметров была не слишком велика и ответить на этот вопрос оказалось невозможно.
Анмай ощутил, что его голова пухнет от множества неразрешимых загадок. Никаких признаков Йалис Линза не проявляла. Если в ней и был Эвергет — то он молчал. Файа могли как угодно фантазировать насчет Линзы и ее неведомых обитателей. Все равно, узнать правду они не могли и только одно не подлежало сомнению.
Мэйат не хотели, чтобы Линзу нашли — они не только отдалили ее от средоточия своей цивилизации, но и спрятали, насколько это было возможно. Твердый объект таких размеров с комнатной температурой инфракрасного излучения даже в межгалактической пустоте бросается в глаза — его искусственная природа просто вопиет. Но в центре гигантской галактики, среди миллиардов звезд, в тучах пыли, он почти неприметен. Они нашли Линзу лишь по чистой случайности. Надо было попасть в ничтожно малую область ядра А-1443, в которой ее можно заметить. Вероятность этого практически равнялась нулю.
Анмай отбросил эти мысли, чувствуя, что кожа на лице горит от жара. Его межреберные мышцы уже начали болеть от непривычной нагрузки — силовое поле держало его в воздухе, но вот помочь дышать оно ему не могло. Он бросил последний взгляд на массу сверкающего металла за окном.
Казалось, перед ним огромное живое существо, а не машина. В некотором смысле, так оно и было. Как и все основные агрегаты корабля, Эвергет обладал собственным интеллектом. Он мог самостоятельно исправлять свои повреждения, регенерировать, а по уровню сложности структур с ним не сравнилось бы никакое живое создание.
Развернувшись, Анмай помчался обратно. За его спиной с мягким стуком закрывались двери. Он понял, как обширен корабль — чтобы вернуться к верхней крышке, ему потребовалось десять минут полета со скоростью шестидесяти миль в час. Миновав туннель, ведущий к его каюте, Вэру продолжал подниматься. Стремительно мчась вверх, он развлекался, представляя, что летит в колоссальной горизонтальной трубе, или даже падает головой вниз в бездонную шахту. Это так его увлекло, что он даже испугался, заметив верхнюю крышку. Не долетая до балкона, он свернул в боковую трубу, а затем вновь полетел вверх.