Когда за ними с громом сомкнулись последние ворота, Найте поднял голову. В гигантской шахте было почти совсем темно. Лишь тусклые венцы атомных ламп восходили наверх концентрически уменьшавшимися кругами.
Он взобрался на платформу лифта, протянул руку Хьютай. Та щелкнула тумблером яруса и резко рванула рычаг. Лифт с лязгом пополз вверх, но не так быстро, как раньше, — теперь его питали аккумуляторы. Тем не менее, он поднялся на половину высоты шахты всего за минуту.
Когда платформа остановилась на первом глубинном ярусе, Хьютай снова взялась за радиопульт. Над их головами из широких проемов с рокотом поползли плоские коробки облицованных броней железобетонных щитов — каждый в три метра толщины. Размыкая рельсы лифтов, они перекрыли шахту, останавливаясь с глухими ударами, от которых дрожал пол. Тем не менее, Лай успел взглянуть вверх. У самой крыши шахты, на наглухо закрепленной платформе покоилась бомба, освещенная тусклым красным светом аккумуляторных фонарей.
— Щиты ослабят ударную волну, — Хьютай возилась с управлением ворот, ведущих в горизонтальный туннель, — так что основные сооружения лучше сохранятся.
Когда ворота закрылись за ними, Найте вздохнул с облегчением. Туннель, по которому они шли, был тремя ярусами выше ведущего к платформе, а затем — к второму форту.
Но им незачем идти тридцать миль — всего через сотню метров поворот к шахтам для межконтинентальных ракет, где стоит их корабль. И всего через десять минут они будут на Хаосе, в безопасности — и навсегда.
— В Цитадели никого нет! — вестовой с криком вбежал под своды казармы бывшего первого форта ее внутреннего обвода.
— Как нет? — Нэркис Уэрка рывком поднялся на ноги.
— Арн ходил на разведку, добрался до плацдарма, до самого рва — и ничего. Его даже не обстреляли, как обычно. Он стрелял — никто не отвечает, никого не видать. Так как? Может, они все там вымерли?
— Может быть… сигнальте атаку, на месте разберемся!
Уэрка уже привычным движением застегнул защитный комбинезон и выбежал из ворот казармы. За ним следовал неразлучный Сурми Ами. Они миновали взорванные ворота в стене рва и по полуразрушенному туннелю пробрались наверх. За ними поднимались затянутые в пластик бойцы. Отряд, не скрываясь, двинулся по главной дороге к Цитадели — ее черный массив высился в миле от них, вырываемый из мрака трепещущими вспышками ракет. По обе стороны широкой, изрытой воронками дороги простиралось такое же изрытое каменистое поле. Его покрывали следы долгой и жестокой битвы — разбитые бронетранспорты, сожженные танки, обломки и неотличимые от камней замерзшие трупы. Уэрка поежился в своем комбинезоне — холод был невыносимый. Тьму наверху не разрывал даже малейший лучик света.
Со всех сторон, из фортов, из темных провалов пробитых крепостных галерей выходили безмолвные в герметичных шлемах люди и следовали за ними. Уэрка мрачно думал, что вместе с ним в наступление пошла и вся его армия — примерно двадцать тысяч человек, все, кто остался в живых. Он знал, что оставлять внешний обвод небезопасно, — им в тыл могли ударить те, кто не подчинялся никаким приказам. Таких в темных подземельях Товии были сотни тысяч — никто не знал точного количества отчаявшихся беглецов со всей страны, которые думали лишь о своем выживании. Они собирались в стаи и как крысы грызли тыл его армии. Они вели безжалостную войну и друг с другом в своих логовах. Они рыскали повсюду в поисках пищи — нередко ею становились замерзшие трупы или живые, которые не могли защитить себя. Эти стаи, в которых было много и коренных жителей Товии, объединялись лишь для одного — чтобы дать отпор «друзьям Эвергета», как их называли, странным объединениям гекс, «бывших», оставшихся без контроля, и людей, у которых голос тьмы заглушил все остальное.
Как ни странно, разум «бывших», редуцированный, наполовину неживой и приспособленный к исполнению простейших функций, оказался самым лучшим инструментом выживания. Гексам же помогали встроенные нейрокибернетические модули — в них были и приемники, и передатчики. Хотя считалось, что в отсутствие контроля гексы не могут общаться между собой таким образом, между ними возникла некая общность, подобная общности муравейника. О ней ходили жуткие слухи — о том, что «бывшие» подчиняются гексам и добывают для них пищу, а те согревают их своими тушами во время сна. Никто не знал, сколько их бродило сейчас по всему темному миру. Но только под Товией, в метро и подземельях, их собрались сотни тысяч. Уэрка с горечью думал, что именно гексы оказались наиболее приспособленными к нынешним условиям — и дело не только во всеядности и невосприимчивости к радиации и холоду. Эра человека кончалась, наступала эра гекс — и тех, кто им служит.
Оплотом тварей стали «Золотые сады» — там они были выращены и их неудержимо влекло туда. Ходили слухи, что основное оборудование страшных лабораторий сохранилось в глубоких бункерах и что гексы руками «бывших» проводят операции над пленными, производя им подобных. Такое казалось невозможным, но все же… ведь радиофицированные гексы могли общаться не только друг с другом по отдельности — но и все со всеми. И разве не из отдельных бездумных нейронов состоит мозг?
Уэрка потряс головой, выбрасывая из нее жуткий образ бестелесного, точнее, многотелесного мозга, занятого непостижимыми для человека делами. С него было достаточно и того, что еще существует другой нечеловеческий мозг, породивший все это. Будь навечно проклят, Анмай Вэру!
Идущий возле него Сурми Ами думал совсем о другом. Он смотрел на разбитые фермы антенн, на широкие провалы взорванных ворот, ведущие в кромешную темноту ангаров, на безмолвный пар, клубящийся над бездонными ямами там, где были вентиляционные башни. Ему несколько раз доводилось спускаться в страшные подземелья Цитадели и он чудом выжил там, потеряв почти всех товарищей. Это жестокие стычки в лабиринтах темных туннелей — стычки, в которых обе стороны использовали базуки и огнеметы — оружие, не оставлявшее жертвам даже малейшего шанса на спасение, — ужаснули его. А ведь он видел уже столько всякого…
Он стал вспоминать свою жизнь, богатую и безмятежную, семью, жену, детей, свой дом в Офинки. Он всегда ненавидел Фамайа, захватившую его страну. А потом пришла та ужасная ночь, когда его дети кричали от нахлынувшего страха, а они, тоже испуганные, не могли их успокоить. Испуганные глаза соседей, слухи о том, что народ повсюду свергает ненавистную власть чужаков. А когда из Кен-Каро прибыли люди, сообщившие, что там воцарилась свобода и что армия на стороне восставших, их тихое селение тоже словно пробудилось.
Он до сих пор помнил радость, охватившую его при виде горящего Совета и полицейского участка, крики убиваемых чиновников. Затем было несколько дней свободы, запомнившихся как непрерывный праздник. И когда на окраине появились бронетранспорты истребительного отряда, их никто не воспринял всерьез — чего могут бояться свободные люди? Они со смехом отвергли ультиматум, а двинувшихся вперед файа тут же перестреляли из пистолетов и охотничьих ружей. Рев автоматических пушек и летящие обломки домов вмиг отрезвили их… слишком поздно. Все, кто пытался сопротивляться, были убиты на месте. Жители полагали, что на этом все и кончится, но солдаты стали выгонять их из домов, бросая внутрь термитные бомбы. Обезумевших людей согнали в песчаный карьер на окраине, освещенный заревом их горящих жилищ. Они еще ничего не успели понять, когда их стали десятками выводить к обрыву и расстреливать из стоявшего на противоположном откосе пулемета.
Ами запомнил все — и яркий свет фар бронетранспортов, и безмолвно стоящих на откосах солдат, и полную покорность селян, которые позволяли выводить и расстреливать себя, как… Он слышал ленивые слова пулеметчика, что ствол греется и патронов уходит слишком много — нельзя ли кончить побыстрее. И стоящий рядом костлявый командир, жадно глядящий на расправу, отдал приказ. Солдаты стали забрасывать толпу гранатами и расстреливать из автоматов — но даже это было слишком медленно. Тогда один из бронетранспортов сполз вниз и, беспрерывно стреляя из пушки и пулеметов, стал ездить по кругу, давя людей. Его отшвырнуло от жены — ни ее, ни детей он больше никогда не видел. Когда все было кончено, солдаты откинули бульдозерные отвалы бронетранспортов и те стали сталкивать вниз кучи земли, засыпая и мертвых, и тех, кто еще дышал, — таких были сотни. Ами чудом удалось выбраться из могилы, поглотившей его семью. Стоя над ней, он проклял сделавших это и поклялся страшно отомстить. Он отправился в Кен-Каро, надеясь найти помощь. Ему казалось, что это дело рук недобитых чрезвычайщиков — жестокость расправы не оставляла иного толкования. В городе он встретился с людьми, которые уже много лет боролись с Фамайа и понял, что бунт обречен, — но потребовал оружие.
Потом была постыдная трусость «Комитета Освобождения», склонившегося перед кучкой головорезов — а ведь у них были тысячи бойцов, и призови они — их поддержало бы все население города! Тем, кто не хотел сдаваться, пришлось бежать — это было тяжело для Ами, уже раз стрелявшего во врага. В те короткие дни в Ахруме он понял, что значит содружество борцов за свободу, и ощутил радость победы, добытой в трудном бою.
А потом снова было постыдное бегство в компании Маонея Талу — и он ему сочувствовал! Ами до сих пор трясло при мысли, что он сразу не прикончил эту мерзкую нечеловеческую тварь. Их снова схватили, он увидел смерть убийцы своей семьи — но это уже не могло его остановить. Талу милостиво заменил ему лишение разума в «Золотых садах» полугодовой одиночной отсидкой в соарской тюрьме, когда лишь мысли о мести спасали его от безумия. Потом был мятеж, испуганное лицо Талу, лежавшего на полу, побег, первая встреча с по-настоящему свободными людьми. И вновь появился Маоней Талу, и они погибли.
Когда ультиматум Вэру отсчитывал последние дни мира, он узнал, насколько этот мир богат и многообразен, и в какой лживой тьме они жили. Ему казалось, что такой мир непобедим. Но Вэру думал иначе. Когда Ами душил ужас смерти — в одно и то же мгновение — миллионов людей, он понял, что его мир обречен. Но он еще мог отомстить его уничтожителям! Их армия неудержимо продвигалась вперед, возрастая и в числе, и в силе, и Фамайа пришел конец. Когда они достигли Товии, ему казалось, что еще одно усилие — и враг падет окончательно. Но тех, кого обманули лживые идеи Проекта, осталось еще много. Битва оказалась страшной. Защитники города сопротивлялись, как могли, ему приходилось смотреть, как его товарищи выблевывают свои внутренности после нейтронных ударов и гниют заживо, превращаясь за несколько часов в скелеты, облепленные темной слизью…
Он чуть не налетел на остановившегося Уэрку. Прямо перед ними высилась Цитадель. Шоссе обрывалось у выступавшего углом вперед гласиса. Его откос поднимался над ними на высоту четырех этажей, ощетинившись надолбами вывороченного взрывами железобетона. За валом вздымалась облицованная темной сталью стена высотой в четверть вэйда — глухая и безмолвная, с выступающими гигантскими массивами башен. И надо всем возвышалась чудовищная масса центральной пирамиды с грозно отклоненными наружу стенами уступов. Ее вершина уходила в низкие, тяжело нависшие неподвижные тучи — казалось, она одна поддерживает небосвод.
Они свернули вбок и, спотыкаясь о решетки выбитых ворот, прошли через один из проемов вала на треугольный плацдарм, заваленный трупами, оружием, хламом и кусками бетона. Местами темными глыбами высились подбитые танки. Плацдарм заполнила шумная, ликующая толпа. Ами вместе с Уэркой подошел к краю рва — дальше их бойцам еще никогда не удавалось проникнуть. Ров был шириной метров в двадцать и в четверть вэйда глубиной, с отвесными стенами. На его дне громоздились заградительные фермы, обтянутые колючей проволокой, — в ней, как в паутине, висели тела, куски брезента, перепутавшиеся штурмовые веревки, лестницы… Под Ами нагромождение обломков и трупов поднималось до половины высоты стен. А за рвом, уже ничем не заслоненная, высилась Цитадель.
Ами почти с благоговейным трепетом смотрел на ее стену — снизу, до половины высоты, она отклонялась под углом в тридцать градусов внутрь, сверху под тем же углом — наружу. Закругленные передние торцы облицованных сталью громадных коробчатых башен выдвигались ко рву. Нижние, самые широкие уступы их ступенчатых крыш занимали массивные, плоские орудийные башни и во вспышках ракет отблескивали замершие навсегда стволы шестнадцатидюймовых пушек. Броня башен была иссечена, местами погнута. Прямо перед Ами возвышался огромный прямоугольный массив главных ворот, вогнутый внутрь наподобие линзы. Уступы его ступенчатых крыш изогнуто сужавшимися стальными клыками нависали над выбитым в центре барельефом — громадным, внимательно открытым глазом с файским вертикальным зрачком. Под ним в стену был врезан наглухо перекрытый трапециевидный портал собственно ворот. Ведущий к ним бронированный раздвижной мост был убран и слился со стеной рва. Неровная, избитая сталь ворот напоминала поверхность старого астероида — именно сюда много дней били пушки Уэрки. Ами повернулся.
Бойцы заполнили уже весь плацдарм. Одни занимали оборону, взобравшись на уступ с внутренней стороны гласиса — здесь его задний откос был наклонным и на него вели лестницы. Другие расчищали площадку, сбрасывая тела и обломки в ров. Третьи, радостно переговариваясь, собирали оружие убитых. Кто-то, проверяя его, выстрелил по Цитадели — и тут же началась стрельба из всех видов оружия по безмолвной крепости. Вспышки выстрелов и разрывов бессмысленно вспыхивали и гасли на толстенной вороненой броне.
Уэрке стоило большого труда прекратить пальбу. Он приказал немедленно наводить мост через ров, что оказалось весьма нелегким делом — на той стороне даже веревкам не за что было зацепиться.
Пока саперы возились с мостом, Уэрка отошел, укрывшись в разбитом помещении для охраны между проемами вала. Ами последовал за ним. Уэрка стал по рации выяснять обстановку на остальных участках.
— Дьявол! Файа вышли из второго северного форта и смяли наше окружение! Их очень много — они явно попали туда из Цитадели. Значит, туннель существует, а мы не верили, что такое возможно! Двадцать миль скалы!
— Теперь мы перебьем их всех! — Ами радостно поднял оружие. — У нас осталось еще около ста исправных танков и шестьдесят систем залпового огня. Если мы…