— Тем не менее, его пророчества совпадают с нашим настоящим — слишком совпадают, чтобы быть выдумкой! Ты сам их читал, не так ли? ЧК не может выловить всех копий.
Философ вздрогнул.
— Да. Там есть поразительные совпадения. За тысячу лет до нас он предсказал технические открытия, появление вашей империи, даже войну!
— Значит это не совпадения! Я тоже прочел все его «Откровения». Варатас не галлюцинировал, он описывал — пытался описать, — то, что действительно видел! Но он не понимал того, что видел — вот что плохо! И он не видел того, что будет после нас — он очнулся слишком рано, и видение уже не повторилось…
— После войны уже ничего не будет. Но ты действительно веришь ему? Ведь ты же материалист!
— Я не хуже тебя знаю, что принцип неопределенности делает будущее непредсказуемым. Но ведь теории не могут объяснить все! Вспомни хотя бы о притяжении смерти — этого не предсказывала ни одна теория!
— Это… но я не знаю! Ни одна религия тоже не…
Анмай поднял руку, призывая к молчанию.
— Мы опять слишком отвлеклись. Ты знаешь, каким был ритуал, который заставил Огро Варатаса увидеть будущее? Нет? В новых копиях явно пропущены важные детали… Здесь, в этой шахте, был главный реактор Цитадели Хаоса. Все, что от него осталось, лежит вон там, внизу. Но еще ниже находится первичный источник. Если верить «Темной Сущности», этот реактор мог совмещать или перемещать огромные объемы пространства. Но фактически это было устройство… наведения, что ли. А первичный источник создавал… нестабильность. Брешь в ткани Реальности. Она, отчасти, существует еще и сейчас. Если войти в нее, можно увидеть другие Реальности — те, что были, будут или могут быть. Это несложно. Главное — выйти из деформационного поля. Это удавалось одному человеку из сотни. Но они уже ничего не могли рассказать. Варатасу повезло больше, чем всем остальным — он лишился речи, но смог записать свои откровения. Вернее, нацарапать, потому что его пальцы уже не могли держать перо. Говорят, те, кто его видел, сходили с ума. Знаешь, чтобы не тянуть… я тоже был там, — Анмай показал вниз, в мертвое, безжизненное свечение.
— Ты? Но зачем?
— Я хотел увидеть будущее, — тихо сказал Вэру.
— Будущее? Но никто не смог бы заставить тебя… — Окрус замолчал, взглянув в бездонные глаза файа.
Анмай с любопытством смотрел на него. Его зрачки расширились в полумраке и теперь диковатые серые глаза файа казались совсем обычными. Лишь на самом их дне притаилось воспоминание о пережитом когда-то. Они на секунду прикрылись, потом вновь блеснули из-под ресниц…
— Любопытство — это страшная вещь, в самом деле страшная! Наши ученые клянутся ради познания истины не жалеть ничего — ни тела, ни души. И я тоже клялся! Сколько я себя помню, стремление узнать, понять как можно больше, было у меня основным. Я не знаю, почему это так — при той скотской жизни, которая была в приюте, это действительно странно. Я хотел узнать, как устроен наш мир, влез в физику так глубоко, как только позволили мои способности. Но она не могла ответить на мои вопросы — еще нет. Ждать решения всех проблем было… глупо. Мне было восемнадцать лет. Я был очень нетерпелив… и еще никого не любил. Когда я прочел «Откровения» Огро, у меня возникла идея… я долго колебался, но любопытство оказалось сильнее и я решился. В «Откровениях» было описание ритуала… неточное. Но я нашел старинные «Тайные видения» Иррикса, полную версию — там были указаны точки… входа. Оставалось лишь попасть к ядру, но для меня это было нетрудно. К нему ведет много заброшенных туннелей, а в тот, который мне был нужен, уже много лет никто не заходил. Я пробрался туда, закрыл дверь, разделся… там было холодно. Было страшно, — я знал, что почти все из тех, кто следовал за Варатасом, умирали… но я все же решился. Иррикс указал восемнадцать признаков, нужных для благоприятного исхода — сильный, выносливый юноша, широкоглазый, сохранивший невинность, стойкий, съевший много сладостей перед… короче, у меня были все. И я был уверен…
До сих пор не могу понять, как у меня хватило глупости сделать это — на самом деле шансов не было почти никаких — но я просто решил, что раз мне повезло с минами, то повезет и здесь. Вообще-то, меня просто трясло от ужаса — но тогда моя жизнь не была нужна никому, кроме меня, и, может быть, только поэтому… Я смотрел словно со стороны… и дико, до безумия, ненавидел эту собственную трусость. В конце концов я понял, что если отступлюсь, то буду презирать себя до конца моих дней. Все остальное уже не имело значения. И я вошел.
Это все, собственно. Перед тем, как пойти, я оставил записку в своей комнате — просто чтобы отец не гадал, что же со мной сталось. Меня нашли часов через пятнадцать, — с разбитым в кровь лицом, в синяках, полуживого от холода. Странно, что я вообще не замерз…
Анмай говорил тихо, словно во сне.
— Очнулся я уже в больнице, — по-прежнему в чем мать родила, но в нормальной постели и с трубками, которые входили мне чуть ли не во все отверстия на теле. Все мускулы у меня были как ватные, голова дико кружилась, я с трудом соображал, кто я и где. Надо мной стояли физики, которым было интересно, почему я еще жив. Позже один из них сказал, что в деформационном поле невозможно выжить и меня выкинуло случайной флуктуацией — вступив в ядро, я должен был умереть. Я бы и умер — от стыда, если бы мог! А вот врачам было очень интересно, зачем я это сделал. Сказать им правду я не мог. Тогда они посадили меня под замок и пригласили психиатров — ох, как я злился! Сказал им, что пока жив, не дам к себе прикоснутся никому. Но они тоже читали «Откровения» Варатаса. Они знали также мои увлечения и быстро добрались до истины. Вся эта история с самого ее начала и до самого ее конца была следствием моей глупости. Но ко мне стали относиться иначе. С уважением?.. Не знаю. Все же это был уникальный случай. Никто прежде не выходил из ядра таким, каким вошел. И очень немногие смогли вообще из него выйти…
— И ты так ничего и не видел?
Анмай усмехнулся.
— Видел, разумеется. Я много что там видел…
— Но что? Что ты видел?
— Когда я вошел в ядро… ну, как это объяснить? Всего один шаг отделял обычную нечувствительность от насыщенного новыми, неизвестными, изысканными цветами потока впервые переживаемых ощущений, расширяющих диапазон чувствования в геометрической прогрессии. Эта сверхчувствительность пришла внезапно, как воспоминание, как пробуждение от глубокой телесной и духовной амнезии. Я словно бы вспомнил… вспомил себя через наслаждение, через боль и страх вновь потерять себя. Это новое чувствование ворвалось в меня, как ворвалась позднее любовь, как могла бы придти внезапная смерть, это чувствование оказалось настолько глубоко и отлично, что я не мог даже представить себе, что потом все может быть иначе. Я двигался вверх, двигался вниз, рос, уменьшался — все это было второстепенно, потому что главное — это, прежде всего, шок, чудо пробуждения от самого себя, надменного молодого, глупого приемыша. Шок, после которого умерли приобретенный мной опыт и мудрость других, как листья облетели годы моей короткой жизни и родилась свобода, безличная и безжалостная, как огонь. Я внезапно вспомнил себя, возможность быть расслабленным, текучим, гармоничным, вспоминил способность выходить за границы физического мира и делаться волной живого света, осязаемой и интенсивной. Свободное падение из пространства в пространство, из момента в новый, более расширенный момент; скольжение сквозь смену декораций в будущее, восторг и страх — настоящее вне времени, доверие, растворение в его тишине, в безграничности, растворение в самом отсутствии времени, расширение до масштабов другого измерения, стремительное и невесомое погружение на каждую последующую глубину Реальности — от сновидения к сновидению. Я по-прежнему был в пустоте, но она раскрылась, стала бесконечной, и я видел… кажется, только свое будущее, это естественно… Я, увы, сам не понимал очень многого, но главное… главное я помнил.
Я видел гибель нашего мира — он взорвется, разлетевшись на множество частей. Я видел тьму, полную звезд, гигантские корабли, летящие от звезды к звезде… я видел их так точно, что, пожалуй, смог бы построить, — если бы умел! И я видел себя на таком корабле! А все остальное… Миры — мертвые, лишенные жизни, — ты не сможешь представить, сколько их! Или полные такой жизни, что лучше они были бы мертвыми… Жизнь очень редко приводит к возникновению разума. Чаще всего она идет дальше… Я видел, что представляет собой жизнь, эволюционирующая двенадцать миллиардов лет. Я видел планеты, где чудовищная жизнь таится под ледяной броней толщиной в сотни миль, в не знающем света океане, видел гигантские планеты, состоящие, в основном, из воды, — в них сплошь кипит жизнь, питаясь внутренним теплом такого мира. Я не могу описать, на что похож такой океан — особенно, если он существует втрое дольше, чем наши моря! Живые существа во Вселенной столь многообразны… некоторые из них своим разумом намного превосходят нас — но вовсе не обладают самосознанием… в нашем смысле. А те, кого мы считаем разумными существами… но тут я не понимал почти ничего. Я видел населенные планеты… неописуемо прекрасные и одновременно полные невыразимого зла.
Ты думаешь, что есть только обитаемые миры и мертвые миры? Но есть еще и третьи, не-планеты. Иногда они обитаемы, но не похожи ни на что — несомненно, это искусственные конструкции, но таких размеров… по сравнению с ними планеты кажутся крошками, они вращаются внутри них, во имя вечной славы их создателей. Не-планеты трудно описать… их форма не похожа на все, что мне известно… но я видел их изнутри. И они похожи… на те конструкции, что стоят у берега Пустынного Моря!
Анмай яростно встряхнул волосами.
— Их создал вовсе не Межрасовый Альянс, они неизмеримо старше. Ведь могут быть сооружения, внешне мертвые, но способные чувствовать и восстанавливать себя. Их поставили здесь как воспоминание… или как предупреждение? Во Вселенной нет жалости — и в ее обитателях тоже! Я видел войны, чудовищные взрывы… и шел все дальше, навстречу своему страху — все дальше во тьму… без конца. Почти все, что я видел там, было мне непонятно, но я уверен — я не видел конца, не видел своей смерти! Я заглядывал очень далеко и не видел… Это должно было меня обрадовать, но я ощутил только страх… идти все дальше во тьму… без конца… чтобы достичь… чего?
Анмай вновь яростно встряхнул волосами, отбрасывая их назад, с глаз и лба.
— А сейчас я снова начал видеть это — и то, чего не видел раньше! Я пробую все это записать и привести в порядок, но времени нет! Это очень интересно… и страшно. Мне кажется, что когда-нибудь весь мир, все звезды, все, изменится необратимо, чтобы стать… чужим и непознаваемым. И я боюсь этого.
Он замолчал. В подземелье повисла тишина.