Прибалтика на разломах международного соперничества. От нашествия крестоносцев до Тартуского мира 1920 г.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Стремление увеличить стоимость и доходность казённых имений побудило правительство заняться и улучшением быта крестьян. Важно отметить, что все шведские короли, начиная от Эриха XIV до Карла XI, старались по возможности улучшить положение ливонских крестьян и обуздать помещичий произвол.

В 1601 г., ещё до присоединения Лифляндии к Швеции, герцог Зюдерманландский (впоследствии король Карл IX) предложил лифляндским дворянам даровать свободу своим крепостным крестьянам и позволить их детям посещать школы. Это предложение так ничем и не кончилось. В 1632 г. Густав Адольф отнял у дворян право гражданского и уголовного суда над крестьянами и оставил помещикам только право домашних наказаний (Hauszucht), в том же 1632 г. была проведена ревизия всех земель.

Самые же важные и значительные мероприятия по крестьянскому вопросу последовали во время правления Карла XI. В 1681 г. на ландтаге в Риге генерал-губернатор Лейтун снова предложил дворянству освободить крестьян в целях создания условий для экономического подъёма края. Дворянство отвергло это предложение как преждевременное. Правительство ответило рядом реформ.

Как свидетельствуют русские источники, к решению задачи по облегчению положения крестьян шведские власти приступили чрезвычайно умно и толково^{97}. Было определено самое существенное и коренное зло, являвшееся причиной бедственного положения крестьян. Это произвол помещиков и арендаторов при определении повинностей и объёма работ. Чтобы искоренить это зло, шведское правительство ввело в 1680 г. оценочные правила и полную, хорошо продуманную податную систему, не оставлявшую места для «личных усмотрений» помещиков и арендаторов. Хотя крестьяне не освобождались от крепостной зависимости и домашняя расправа (Hauszucht) была отменена только в казённых имениях, зато были произведены переоценка и картографирование земель, а повинности крестьян строго регламентированы в соответствии с величиной дворов и качеством земель, что было отражено в так называемых вакенбухах. В случае нарушения условий, записанных в вакенбухах, со стороны землевладельцев, крестьяне могли жаловаться в суд. В вознаграждение за работу на барщине и за отправление других повинностей крестьянам были отведены особые крестьянские земли. Далее, помещики лишались права суда над крестьянами по уголовным делам, крестьяне получали доступ в учебные заведения, за ними признавалось право собственности на все их заработки и недвижимое имущество и, наконец, крестьянам предоставлялось право подачи жалоб на своих владельцев высшим местным инстанциям, судебным и административным. В отношении казённых крестьян шведское правительство предусмотрело ещё более глубокие нововведения. Так, были установлены высокие штрафы с арендаторов за всякий перебор в повинностях; введены ограничения на наряд подвод; предписывалось допускать вспомогательные наряды только с разрешения наместника, и притом не сверх, а в счёт барщины; воспрещалось подряжать крестьян на работу в чужие имения, урезывать крестьянские земли, отбирать без законной причины у хозяев дворы и занимать опустевшие дворы без разрешения наместника.

Шведские власти намеревались распространить все правила, принятые для казённых имений, также и на имения частные. В 1697 г. правительство повелело ландтагу принять устав, изданный для управления казёнными имениями, в качестве основы для регулирования отношений между помещиками и крестьянами. Однако упорное сопротивление аграрной реформе прибалтийско-немецкого дворянства, обрушившиеся на прибалтийские провинции неурожаи и «великий голод» 1695–1697 гг., а также Северная война с Россией поставили пределы нововведениям в области аграрных отношений.

Смертность населения от голода была огромна и приняла характер катастрофы. Один из хронистов того времени, пастор Кельх так описывает ужасы постигшего народ голода: «Среди простого народа была такая нужда в хлебе, что не было покоя от бедных — как от здоровых, так и от больных… Многие почернели от голода и так обессилели, что валились с ног… Батраков и батрачек увольняли толпами… Всю зиму напролёт не только деревенские кладбища, но и деревни, дороги, поля, кустарники были полны трупов, которых с приходом весны возили возами и хоронили по 30, 40 и 50 в одной яме».

Несмотря на голод, зерно по-прежнему вывозилось в Швецию и Финляндию. Примечательно, что в эти кризисные годы (1696–1697 гг.) доходы шведской казны с колониальных прибалтийских губерний даже выросли.

Чтобы спастись от голода, крестьяне толпами бежали в Россию, проклиная шведские власти. От голода умерло примерно 70–75 тыс. человек, что составляло 1/5–1/4 часть населения, численность которого снизилась с 350 до 280 тыс. человек.

Начавшаяся в 1700 г. Северная война заставила шведские власти искать поддержки у прибалтийско-немецкого дворянства. 13 апреля 1700 г. Карл XII объявил редукцию официально законченной. Часть государственных имений была возвращена помещикам под залог, а регламентация повинностей стала терять своё ограничивающее действие. Поскольку крестьяне использовали войну для сведения счётов с помещиками и из-за ненависти к немцам не хотели воевать против русских в составе шведских войск, некоторые шведские чины даже стали подумывать об использовании благоприятной обстановки, которую давала война, для уничтожения власти немецких помещиков и раздачи их земли крестьянам. Если бы это было сделано, то Петру, конечно, было бы труднее одолеть шведов. А в случае победы русскому царю пришлось бы договариваться не с немцами, а с эстонцами.

При шведах укрепилось влияние протестантской Церкви, которая усилила борьбу с проявлением языческих верований среди эстонцев и латышей. Борьба осуществлялась с помощью карательных мер, а также в процессе проповедческой деятельности. К карательным мерам можно отнести денежные штрафы, телесные наказания, выставление к позорному столбу, судебные процессы над «ведьмами» и сжигание на костре людей, заподозренных в «колдовстве». Суды над «колдунами» и «ведьмами» нередко использовались для расправы с непокорными элементами из крестьянской и городской среды. В конце XVII в. шведские власти издали ряд постановлений, обязывавших чиновников, помещиков и пасторов основательнее искоренять язычество в Эстляндии и Лифляндии. Им вменялось в обязанность всё, что было связано с языческими обрядами — вещи, кресты, священные рощи, деревья, камни и т.п. разрушить, изрубить на куски, места жертвоприношений выжечь, уничтожить, чтобы от всего этого не осталось ни малейшего следа^{98}.

Проповедническая деятельность предусматривала борьбу словом Божиим за души паствы. О положении дел в этой области даёт представление возникшая в то время поговорка: «Пастору я должен платить, а вот о Боге и слове Божием мало знаю». Чтобы изменить такую ситуацию, пасторы встали перед необходимостью овладеть местными языками, чтобы их проповеди стали понятны пастве. Эта потребность Церкви сообщила сильный импульс развитию эстонской письменности и печатного дела при одновременном формировании инфраструктуры образования. В 1630 г. была открыта гимназия в Дерпте, а в 1631 г. — в Ревеле. Они готовили пасторов и чиновников. На базе Дерптской гимназии в 1632 г. был основан Дерптский (впоследствии Юрьевский, а затем Тартуский) университет. Преподавание в нём велось на латинском языке. Половину студентов составляли выходцы из Швеции и Финляндии, 35% — из Эстляндии и Лифляндии. Причём среди них не было ни одного эстонца.

В 1630-х гг. при Ревельской гимназии и Дерптском университете были основаны первые в Эстонии типографии. Все первые печатные издания — это книги духовного содержания (катехизисы, сборники проповедей, церковных песен и т.д.) и обычно содержат текст на двух языках.

Обращение пасторов к изучению эстонского языка и фольклора расширяло их представления об обычаях, верованиях, духовном складе эстонцев. Эти темы нашли отражение в записках некоторых пасторов XVII в., в частности, в книге Форселиуса-Беклера (вышла в Ревеле в 1684 г.), в грамматике Гезекена (1660 г.), в хронике Кельха (1695 г.).

На формировании эстонского языка сказалось разделение Эстонии на два отдельных епископства — Ревельское и Рижское, издававших духовную литературу. Это территориальное разделение обусловило развитие эстонского языка и соответственно книгопечатания на двух наречиях: ревельском и рижском (совпадало с дерптским), причём некоторый перевес получил выход печатных изданий на дерптском наречии.

Другим фактором, оказавшим влияние на становление эстонского письменного языка, стал его перевод г. Шталем на немецко-латинскую орфографию, которая, однако, не передавала всех особенностей языка угрофинской группы. С учётом этого обстоятельства и чтобы ускорить процесс обучения чтению, Б.Г. Форселиус выступил за приближение орфографии к произношению. В 1686 г. он даже издал азбуку-катехизис с использованием упрощённой орфографии. Эта инициатива была встречена в штыки эстляндской консисторией. Её представители посчитали, что в эстонском языке должно остаться прежнее правописание и тогда крестьянин скорее привыкнет говорить правильно. Если же следовать его «искажённому и грубому говору», то это ещё больше «испортит» язык. И. Горнунг не согласился с таким подходом и в 1693 г. издал учебник эстонского языка, основанный на предложениях Форселиуса. Этим учебником он заложил основу для так называемой старой орфографии, господствовавшей вплоть до середины XIX в.

В конце XVII в. были предприняты попытки основать крестьянские школы. В каждом приходе предполагалось учредить так называемую кистерскую[38] школу для обучения чтению и письму на родном языке. Создание таких школ стало для Б.Г. Форселиуса делом всей его жизни. В 1684 г. он организовал в Дерпте семинар для подготовки учителей кистерских школ. Здесь в течение четырёх лет прошли обучение 160 крестьянских юношей. Одновременно было построено несколько школьных зданий.

«Великий голод» и здесь выступил одним из главных тормозов. Поскольку школы полностью зависели от пасторов и помещиков, то после «великого голода» и резкого уменьшения населения они стали требовать, чтобы крепостные, ставшие к тому времени кистерами, поселялись с семьёй и имуществом на опустевших землях.

Тем не менее развитие книгопечатания на эстонском языке и эти первые крестьянские школы положили начало распространению грамотности среди эстонцев и формированию единого эстонского языка.

Господство шведов наложило свой отпечаток и на городское строительство в Эстляндии и Лифляндии. Шведы сосредоточивали свои усилия на создании системы укреплений, отвечавших техническому прогрессу в области военного дела. В Ревеле, Дерпте, Нарве воздвигались бастионы, равелины, земляные валы. В архитектурном отношении больше всех городов преобразилась Нарва. Это было связано не только с пожаром 1659 г., после которого началась новая застройка города, но и со стремлением шведской администрации превратить Нарву в новый торговый и военно-стратегический центр Прибалтики. В последние десятилетия XVII в. была осуществлена новая планировка центра города, стиль барокко стал господствующим. Наиболее яркое воплощение он нашёл в создании ансамбля городской ратуши. В то же время Нарва стала сильнейшей шведской крепостью в Прибалтике, которая тем не менее падёт под натиском войск Петра Первого.

Глава V. Эстляндия и Лифляндия в составе Российской империи: между немецким бароном и русским царём

V.1. Правовое оформление вхождения Эстляндии и Лифляндии в состав России. Подтверждение Петром Первым привилегий немецкого рыцарства

В России вопрос о выходе к Балтийскому морю никогда не снимался с повестки дня. Напротив, он приобретал особую остроту по мере формирования российского внутреннего рынка и консолидации российских территорий в единое целое. Морской путь через Белое море был неудобен: по нему приходилось слишком долго добираться до европейских стран, к тому же он был открыт для навигации лишь три-четыре месяца в году. Гавани же Балтийского моря и устья рек от Западной Двины до Невы находились в руках Швеции, которая всеми силами препятствовала закреплению России на Балтике и её прямым связям с Европой. Это создавало угрозы экономическому развитию России, её жизненным интересам, стратегической безопасности. Тяга России к Балтике, обусловленная её географическим положением и подготовленная всем её историческим развитием, материализовалась при Петре Первом. В результате победы над Швецией в Северной войне стратегическая и военная гегемония шведов на Балтийском море была уничтожена и Россия заняла первенствующее положение в системе северных государств. По Ништадтскому миру (30 августа 1721 г.) в состав Русского государства вошли Ингерманландия, Западная Карелия с г. Выборгом, Эстляндия, остров Эзель (Сааремаа) и Лифляндия, за исключением герцогства Курляндского. Примечательно, что не с объединением Украины и России, а именно с завоеванием жизненно необходимого выхода к Балтийскому морю Россия была в 1721 г. провозглашена империей. К ней стали относиться как к европейскому государству, а восточная граница Европы была передвинута с Дона до Урала.

Во всё время Северной войны Полтавская битва по своим последствиям была самой важной. Через год с небольшим после этой виктории был взят Ревель (29 сентября 1710 г.), и шведское господство в бывших ливонских землях закончилось. Хотя жители Лифляндии и Эстляндии присягнули на русское подданство, эти земли по первоначальному российско-польскому договору 1700 г. подлежали передаче союзнику России в Северной войне польскому королю Августу II как курфюрсту Саксонскому. Эта передача была подтверждена соответствующими пунктами договоров 1709 и 1711 гг. О согласии или несогласии дворянства и городских сословий Лифляндии и Эстляндии на такую передачу никто и никогда не спрашивал. Однако после неудачно закончившейся для России войны с Турцией (1711 г.) Пётр Первый отказался от прежних договорённостей с королём Августом, не оказавшим ему помощи, и в возмещение огромных убытков и потерь решил присоединить Лифляндию и Эстляндию к России. Потребовалось ещё десять лет борьбы, прежде чем намерение царя реализовалось в Ништадтском договоре.

Историки объясняют многое в действиях Петра по отношении к Лифляндии и Эстляндии тем, что первоначально он смотрел на эти древние ливонские земли как подлежащие передаче королю Августу. Пётр не щадил этих земель, выводил пленников во внутренние губернии не только сотнями, но и тысячами. В 1702 г., дабы «войска шведские не имели в Лифлянтах довольства», фельдмаршал Б.П. Шереметев, исполняя царское повеление, прошёл Лифляндию из конца в конец, истребляя всё встречное: остались целыми «Пернов да Ревель и меж ими сколько осталось около моря, и от Колывани к Риге около моря же, да Рига»^{99}. В следующем, 1703 году Шереметев «учинил плен и разорение» Эстляндии. В те времена «плен и разорение» означало полное уничтожение движимого и недвижимого имущества жителей и увод в плен всех, кто не успел укрыться в непроходимых лесных чащах и болотах. Многие города, сотни деревень и местечек превратились в развалины и опустели.

Военная необходимость требовала и таких крутых мер, как выселение (или депортация) ненадёжного элемента во внутренние губернии России. Так было при Иоанне Грозном во время Ливонской войны, так было и при Петре Первом в период Северной войны.

Если лифляндское и эстляндское дворянство имело достаточно оснований, чтобы быть недовольным правлением шведов (закон о редукции, регламентация крестьянских повинностей) и не испытывать приверженности к шведским властям, то среди горожан и крестьян шведы могли найти доброжелателей (или пособников). Они, несмотря на строгий запрет русского правительства, были не прочь сообщить шведам такого рода сведения, которые могли быть использованы во вред русским войскам. Это явилось основной причиной, заставившей русское правительство, «вследствие нынешних конъюнктур», прибегнуть в 1708 г. к высылке подальше от границы всех взятых в плен жителей Нарвы и Дерпта (числом 1600 человек), которых подозревало в преданности Швеции. На сбор давалось восемь дней. При отъезде каждому разрешалось продать своё движимое имущество, а непроданное «оставить за своей печатью в безопасном месте». Местами назначения переселенцев были Москва, Вологда, Новгород, Воронеж, Казань, Астрахань. Мастеровые и рабочие люди, находясь в русских городах, вскоре нашли себе работу и выгодные занятия, семьи же высших сословий бедствовали и жили на вспомоществования. В 1714 г. все они получили разрешение возвратиться на родину. По сообщению Вебера, находившегося в России в 1714–1719 гг. в качестве брауншвейг-люнебергского резидента и написавшего книгу «Das veranderte Russland» («Изменённая Россия»), только шестая часть возвратилась на родину, остальные же добровольно остались в местах, куда были высланы, «потому что там могли добыть лучшие средства существования и не захотели покидать свои вновь приобретённые дома и земли»^{100}.

Судьбу Нарвы и Дерпта могла разделить и Рига, если бы рижане и лифляндские помещики не были благоразумны и дали повод для сомнений в своей благонадёжности. Это явствует из ответа Петра Первого на докладную записку лифляндского губернатора князя Репнина, поднесённую царю в Петербурге 10 февраля 1720 г. Князь Репнин спрашивал, как быть, в случае вражеской атаки, с рижским купечеством разных вер и наций и уездным шляхетством, в надёжности которых он сомневается. Поводом для запроса стало положение военного устава о вооружении населения («гражданских или купецких лиц») и использовании его при отпоре врагу. Ответ царя был таков: «Кой час услышишь о прибытии неприятеля, тогда немедленно, ружья обобрав (т.е. отобрав), оставить только старых и малых, да женский пол, прочих всех выслать вон из города и сказать под смертною казнию, чтоб шли все в нашу землю, а не ино куды. Уездным велишь також удалиться внутрь, а в город не пускать»{101}. Из ответа Петра следует, что он, так же как и Репнин, не доверял перешедшим под российский суверенитет жителям Лифляндии и потому распорядился в случае алярму не выдавать, а, наоборот, отбирать ружья и затем выслать всех нестарых мужчин во внутренние губернии. Располагая таким повелением царя, Репнин, в случае какой-либо высадки шведов в Лифляндии, конечно, не затруднился бы выслать в глубь России не только всех рижан, но всё дворянство.

Вышеприведённые факты говорят о том, что интеграция в состав России отвоёванных у шведов Эстляндии и Лифляндии была делом далеко не простым и требовала известной гибкости со стороны русского правительства, для того чтобы обрести в этих землях союзника, на которого можно было бы положиться. Таким союзником стали немецкое дворянство и купечество, и, конечно, на чётко оговорённой правовой и материальной основе.

Важно сказать, что положение ливонских земель при их включении в состав России было чрезвычайно бедственное. Ещё до войны шведская редукция разорила дворянское сословие Эстляндии и Лифляндии. Война, голод (1709 г.) и чума (1710 г.) довершили беды населения — помещиков, горожан и крестьян.

Присоединение Эстляндии и Лифляндии к России совершилось силой оружия, но оформлено было по царским универсалам (воззваниям) к лифляндским и эстляндским жителям, по капитуляциям и аккордным (договорным) пунктам, заключавшимся не с Ливонией, которая не представляла никакого цельного юридического лица, а с корпорациями дворянства и горожан.

[38] Кистер — помощник пастора.