Она его тоже заметила и хохочет. Он переводит взгляд на нее. Я выхожу из воды, вытираюсь полотенцем.
– Уже уходишь? – спрашивает он, оглянувшись.
– Мне надо работать.
Я улыбаюсь. Улыбка – разрешение.
Это продолжается день за днем: они резвятся, он фотографирует ее на опушке леса или в воде.
– И все время голышом, – восторженно смеется она, когда я присоединяюсь к ним ближе к вечеру. – Он меня сегодня столько раз сфотографировал – не сосчитаешь!
Слава богу, он при деле, думаю я. Оставляю их и растворяюсь в работе. Я пишу абстракции озера – чувственные складки холмов, отражения, небо. Смеха ради рисую свою лачугу в темных приглушенных тонах. Чтобы подшутить над мужчинами и доказать им, что я не ограничиваюсь одними лишь красными, розовыми и синими оттенками. Я способна сотворить что-нибудь уныло-коричневое ничуть не хуже, чем это делают они.
Однажды через открытую дверь в лачугу до меня доносится ее крик: «Альфред!» В голосе – игривое искрящееся веселье, они где-то неподалеку. Наверное, на лугу. Я прекрасно знаю, что только так он может спасаться от мрачных мыслей, – ему обязательно нужно, чтобы кто-то или что-то его развлекали. Пускай уж лучше она, чем я. Мне надо работать.
Он показывает мне несколько напечатанных фотографий Бек.
– Чудесные! – говорю я, перебирая их на столе, говорю совершенно искренне: они в самом деле чудесные.
– Как ты и предсказывала, – говорит он.
– Что я предсказывала?
– Очень доступная модель.
– Я говорила «уступчивая».
– Я уверен, что она не осознает разницы.
На одном снимке – совершенно потрясающем – голова ее обрезана, виден только край шеи, и половину кадра заполняют груди. Она лежит на мелководье, частично погруженная в воду, влажное тело сверкает в солнечных лучах. Одна рука стискивает грудь, сосок напряжен. Меня пробирает дрожь: как безупречен образ ее тела, как откровенно его желание. Глядя на фотографию, я почти чувствую, как все это было. Как он вошел в воду, закатав штанины, как стоял над ней и давал указания лечь в воду у берега, положить руку под грудь, сначала наставлял ее мягко, потом строже, даже чувствую, как съеживалась ее кожа в ледяной воде, как она выставляла к нему свою грудь, спелую, идеальную грудь, как скользили по ее телу его камера и взгляд.
– Тебе это нравится, – говорит он, и я чувствую его у себя за спиной, его твердость вдавливается в меня, он задирает мне юбку, и я хочу, чтобы так…
Он просовывает руку мне между ног. Я чувствую, как двигаются там его пальцы, как пробираются они сквозь все мои слои. Мое тело открывается ему.
– Тебе этого хочется, – говорит он, прижимая губы к моему уху, обжигая дыханием. – Тебе хочется быть в воде рядом с ней, представлять себе, что бы мы могли с ней сделать, что бы ты хотела с ней сделать?
Я вздрагиваю при этой мысли, он это чувствует. Он мягко смеется – темным смехом, от которого у меня кружится голова.
– Ты такая влажная, – говорит он. – Как бы я хотел видеть тебя там, в холодной воде рядом с ней. Тебе бы понравилось. Понравилось бы прижаться к этому губами.
Я отталкиваю его, но он притягивает меня обратно, его голос – темный шепот, лишенный тела в черноте лачуги. Он расстегивает на мне блузку, вытаскивает наружу одну грудь и кладет под нее мою руку, как лежала ее рука. Я чувствую на себе его зубы, он дергает и легонько посасывает, мой сосок у него во рту твердеет, а рука продолжает двигаться у меня между ног. Я хватаюсь за край стола за спиной.
– Не окуни меня в кислоту, – говорю я, тихо смеясь. Блуждающий луч света цепляется за оправу очков, которые он снимает.
– Тс-с-с, – говорит он.
Из-за двери доносится детский смех, он становится все ближе, потом лепет младенца, голос Элизабет.
– Тс-с-с, – говорит он, пока они проходят мимо.
Голоса удаляются, его рука по-прежнему двигается у меня между ног, движения ускоряются, пальцы пробираются внутрь.
– Я сейчас закричу, – предупреждаю я.
Рука не останавливается.
– Придется тебе научиться кричать беззвучно.
Конец ознакомительного фрагмента.